Каталог книг

Le Rouge Et Le Noir

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Стендаль - один из самых знаменитых французских писателей XIX века и основоположник психологического романа. Его произведения отличаются живостью языка и красочностью повествования. "Красное и чёрное" - блестящий роман автора, написанный на основе реальных событий. Произведение представляет собой энциклопедию французской жизни XIX века. Перед глазами читателя проходит жизнь Жюльена Сореля - сына плотника, который всеми силами старается выбиться в люди. Он жаждет славы и признания, успеха и почестей и не видит никаких препятствий на своём пути. Читайте зарубежную литературу в оригинале!

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Le rouge et Le Noir. II Le rouge et Le Noir. II 2799.1 р. ozon.ru В магазин >>
Stendhal Le Rouge et le Noir Stendhal Le Rouge et le Noir 454 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Stendhal Le Rouge et le noir Stendhal Le Rouge et le noir 249 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Stendhal Le rouge et le noir Stendhal Le rouge et le noir 0 р. litres.ru В магазин >>
Stendhal Le Rouge et Le Noir Stendhal Le Rouge et Le Noir 1006 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Stendhal Le Rouge et Le Noir Stendhal Le Rouge et Le Noir 996 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Stendhal Le Rouge et le Noir. Niveau 3 (+CD) Stendhal Le Rouge et le Noir. Niveau 3 (+CD) 717 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Красное и черное (1997) смотреть онлайн или скачать фильм через торрент

Красное и черное (1997)

( Le rouge et le noir )

Дата выхода в России (или в Мире): 22.12.1997

Дата выхода на DVD: 01.12.2010

Продолжительность: 01:37:37 + 01:49:29

В центре событий — судьба молодого человека Жюльена Сорела, чья привлекательность и обаяние проложили ему дорогу из провинциального захолустья в высший свет Франции. «Красное» — карьера офицера, «черное»-священника — оба этих пути были открыты перед ним благодаря покровительству женщин. Но в одночасье все изменилось… Она снова позвала его к себе.

Название фильма Название антологии

07 Янв. 2014 12:16

Для просмотра скриншотов нажмите на описание торрента!

Фильмы похожие на Красное и черное

Видео кодек: XviD

Аудио кодек: AC3

Видео: XviD, 1350 Кбит/с, 704х432

Аудио: Аудио1: Русский (АС3, 6 ch, 384 Кбит/с),

Аудио2: французский (АС3, 6 ch, 384 Кбит/с)

Красное и черное

(Le rouge et le noir)

В центре событий — судьба молодого человека Жюльена Сорела, чья привлекательность и обаяние проложили ему дорогу из провинциального захолустья в высший свет Франции. «Красное» — карьера офицера, «черное»-священника — оба этих пути были открыты перед ним благодаря покровительству женщин. Но в одночасье все изменилось… Она снова позвала его к себе.

Подпишись на нашу группу Вконтакте!

Создание и продвижение сайта - Кивано

Вы зашли на сайт под своей учетной записью, но у вас нет права добавлять коментарии.

Источник:

www.fast-torrent.ru

Стендаль «Красное и черное (Le Rouge et le Noir)

Стендаль

«Красное и черное (Le Rouge et le Noir). 8 часть.»

"Красное и черное (Le Rouge et le Noir). 8 часть."

Что касается Жюльена, то он чувствовал себя менее несчастным с тех пор, как начал действовать. Случайно взгляд его упал на портфель из русской кожи, куда князь Коразов положил подаренные ему пятьдесят три любовных письма. Жюльен заметил на первом из них примечание: Это письмо посылайте через неделю после первого знакомства.

- Я запоздал! - воскликнул Жюльен. - Уже давно я вижусь с госпожой де Фервак.

Он тотчас принялся переписывать это первое любовное письмо; эта была скучнейшая проповедь, наполненная высокопарными фразами о добродетели, убийственно скучными; Жюльену удалось заснуть на второй же странице.

Несколько часов спустя яркое солнце разбудило его, он все так же сидел за столом. Самым мучительным моментом в его жизни бывало, когда по утрам, просыпаясь, он вспоминал о своем несчастье. Но в этот день он почти весело докончил переписывать письмо. "Возможно ли, - думал он, - чтобы существовал в действительности молодой человек, способный написать это!" Он насчитал несколько фраз, состоявших из девяти строк. В конце оригинала он нашел следующее примечание карандашом:

"Эти письма отвозятся самолично, верхом на лошади, в синем сюртуке и черном галстуке. Письмо передается швейцару; вид удрученный; взгляд глубоко меланхоличен. Если встретится горничная, быстро смахнуть слезу и постараться заговорить с ней".

Все это было исполнено в точности.

"То, что я делаю, очень смело, - думал Жюльен, выходя из особняка де Фервак, - но тем хуже для Коразова. Осмелиться писать столь высокодобродетельной женщине! Она высмеет меня с величайшим презрением, и ничто не позабавит меня. В сущности, это единственная комедия, которая может еще меня расшевелить. Да, высмеять это отвратительное существо, которое я из себя представляю, - это меня позабавит. Я даже в состоянии был бы совершить преступление, лишь бы развлечься".

В течение месяца самым счастливым моментом в жизни Жюльена бывал тот, когда он отводил свою лошадь на конюшню. Коразов строжайше запретил ему смотреть на покинувшую его возлюбленную. Но Матильда хорошо знала стук копыт его лошади, манеру Жюльена стучать хлыстиком в дверь конюшни, чтобы позвать конюха, и она часто смотрела на него из-за занавески окна. Занавеска была столь прозрачна, что Жюльен видел ее сквозь тюль. Он приноровился так смотреть из-под шляпы, что видел фигуру Матильды, не встречаясь с ней взглядом. "Следовательно, - говорил он себе, - она также не видит моих глаз, а это не значит смотреть на нее".

Вечером госпожа де Фервак встретила его так, словно она и не получала того философского, мистического и религиозного трактата, который утром он так меланхолично передал ее швейцару. Накануне Жюльен случайно нашел способ быть красноречивым; он уселся так, чтобы видеть глаза Матильды. Она, со своей стороны, тотчас по приходе маршальши покинула свой голубой диван, говоря иначе, покинула свое обычное общество. Господин де Круазнуа был, видимо, огорчен этим новым капризом: его заметное огорчение смягчило жестокие страдания Жюльена.

Эта неожиданность заставила его говорить необыкновенно сладкоречиво, а так как самолюбие прокрадывается даже в сердца, хранящие самую священную добродетель, то маршальша, садясь в карету, сказала себе: "Госпожа де Ла Моль права: этот молодой священник очень изящен. Должно быть, мое присутствие в первые дни смущало его. В сущности, все в этом доме очень легкомысленно. Добродетель здесь обусловлена старостью и оледенелым темпераментом. Этот юноша умеет понять разницу. Он хорошо пишет, но я сильно опасаюсь, что под его просьбой просветить его моими советами, о чем он пишет, скрывается чувство, еще не сознаваемое им самим.

Впрочем, сколько обращений началось именно так! Я оттого ожидаю от него многого, что его стиль не похож на стиль молодых людей, письма которых мне приходилось читать. Невозможно не признать серьезного благоговения и большой убежденности в послании этого молодого левита; со временем он будет так же добродетельно кроток, как Массильон".

Наилучшие церковные места

Des services! des talents! du merite! bah! soyez d'une coterie.

1 Заслуги? Таланты? Достоинства? Пустое. Надо только принадлежать к какой-нибудь клике.

Таким образом, мысль об епископстве в первый раз соединилась с образом Жюльена в голове женщины, от которой рано или поздно будут зависеть главные места во французской церкви. Эта победа нисколько не тронула бы Жюльена; в этот момент мысли его не отрывались ни на минуту от его несчастья: все только усиливало его. Например, вид его комнаты сделался ему невыносим. Вечером, когда он входил в нее со свечой, мебель, каждый предмет, казалось, напоминали ему еще острее какую-нибудь новую подробность его несчастья.

"Сегодня у меня обязательная работа, - сказал он себе, возвращаясь в свою комнату с неожиданной живостью, - будем надеяться, что второе письмо будет так же скучно, как и первое".

Оно оказалось еще скучнее. То, что он переписывал, показалось ему столь невыносимо глупым, что он принялся писать машинально, строка за строкой, нисколько не заботясь о смысле.

"Это еще более напыщенно, - подумал он, - чем официальные договоры Мюнстера, которые профессор дипломатии заставлял меня переписывать в Лондоне".

Только теперь Жюльен вспомнил о письмах госпожи де Фервак, оригиналы которых он позабыл вернуть величественному испанцу дон Диего Бюстосу. Он разыскал их; они были почти так же бессмысленны, как письма молодого русского князя. В них царствовала полнейшая двусмысленность, как будто хотели сказать все и вместе с тем ничего. "Это настоящая эолова арфа стиля, - подумал Жюльен. - Среди возвышенных мыслей о небытии, смерти, бесконечности и т. д. я ничего не вижу живого, кроме ужасного страха показаться смешным".

Монолог, который мы привели в сокращенном виде, повторялся подряд две недели. Засыпать, перелистывая какие-то комментарии на Апокалипсис, на другое утро передавать с меланхолическим видом письма, отводить лошадь в конюшню, в надежде увидеть хоть край платья Матильды, работать, вечером появляться в Опере, когда госпожа де Фервак не приезжала в особняк де Ла Моля, - таковы были монотонные события жизни Жюльена. Интерес усиливался, когда госпожа де Фервак приезжала к маркизе; тогда он мог глядеть на Матильду из-за шляпы маршальши, и это придавало ему красноречия. Его образные и прочувствованные высказывания становились все более изящными и выразительными.

Он отлично понимал, что все, что он говорил, казалось Матильде нелепостью, но он хотел во что бы то ни стало поразить ее изысканностью своих слов. "Чем более в моих словах лжи, тем более я должен ей нравиться", - думал Жюльен и с необыкновенной смелостью предавался чрезмерным искажениям и преувеличениям. Вскоре он заметил, что для того, чтобы не показаться маршальше заурядным, надо больше всего избегать простых и разумных понятий. И он продолжал в этом роде или сокращал свои разглагольствования, смотря по тому, подмечал ли он успех или равнодушие в глазах двух великосветских дам, которым он желал нравиться.

В общем, его жизнь теперь стала легче, чем тогда, когда он проводил дни в бездействии.

"Но, - говорил он себе раз вечером, - вот я переписываю уже пятнадцатое из этих гнусных трактатов: четырнадцать предыдущих уже вручены швейцару маршальши. Я буду иметь честь наполнить все ящики ее письменного стола. А между тем она обращается со мною, словно я ей ничего и не писал! Чем все это кончится? Не надоест ли ей мое упорство да и сам я? Надо сознаться, что этот русский друг Коразов и возлюбленный прекрасной ричмондской квакерши был человеком ужасным; невозможно быть надоедливее".

Как все посредственности, которых случай заставляет присутствовать при маневрах великого полководца, Жюльен ничего не понимал в атаке на сердце прекрасной англичанки молодого русского. Сорок первых писем предназначались только для того, чтобы испросить себе прощение за смелость писать. Надо было приучить эту милую особу, вероятно безумно скучавшую, получать письма, несколько менее пошлые, чем ее каждодневная жизнь.

Однажды утром Жюльену подали письмо; он узнал герб госпожи де Фервак и сломал печать с поспешностью, которая показалась бы ему невозможной несколькими днями раньше: это было приглашение на обед.

Он бросился искать наставлений у князя Коразова. К сожалению, молодой русский желал подражать легкомыслию Дора там, где следовало быть простым и ясным; Жюльен не мог узнать, как ему следовало держаться за обедом маршальши.

Салон маршальши был великолепен, раззолочен, словно галерея Дианы в Тюильри, украшен картинами, написанными маслом. На этих картинах кое-где виднелись белые пятна. Впоследствии Жюльен узнал, что сюжеты их показались непристойными хозяйке дома и она велела их исправить. "Нравственный век!" - подумал он.

В салоне маршальши он узнал троих, присутствовавших при составлении секретной ноты. Один из них, монсиньор, епископ ***, дядя маршальши, владел списком бенефиций и, как говорят, ни в чем не смел отказывать своей племяннице. "Как я далеко шагнул, - подумал Жюльен, меланхолично улыбаясь, - и как мне на все наплевать! Вот я обедаю за одним столом со знаменитым епископом ***".

Обед был посредственный, а разговор крайне раздражающий. "Точно оглавление плохой книги, - подумал Жюльен. - Здесь высокомерно затрагиваются все великие предметы человеческой мысли. Но, прослушав три минуты, спрашиваешь себя, что больше раздражает: напыщенность говорящего или его невероятное невежество".

Читатель, вероятно, позабыл молодого писателя по имени Танбо, племянника академика и будущего профессора, который своими низкими клеветами отравлял гостиную особняка де Ла Моля.

Этот молодой человек дал понять Жюльену, что госпожа де Фервак, не отвечая на его письма, все же может снисходительно отнестись к чувству, которым они продиктованы. Темная душа господина Танбо раздиралась от зависти при виде успехов Жюльена; но так как, с другой стороны, один человек - умный он или дурак - не может быть сразу на двух местах, "то, если Сорель сделается возлюбленным прелестной маршальши, - говорил себе будущий профессор, - она доставит ему выгодное место среди духовенства, я же избавлюсь от него в доме де Ла Моля".

Аббат Пирар также обратился к Жюльену с наставлением относительно его успехов в особняке де Фервак. Здесь заметна была сектантская ревность сурового янсениста к иезуитскому салону добродетельной маршальши, претендующему на возрождение монархии.

Or, une fois qu'il fat bien convaincu de la sottise et anerie du prieur, il reussissait assez ordinairement en appelant noir ce qui eiait blanc, et blanc ce qui etait noir.

1 И вот после того, как он вполне убедился в глупости и ослином упрямстве приора, он стал угождать ему очень просто: называл белое черным, а черное - белым.

Предписания русского князя строжайше запрещали как-либо противоречить особе, которой писали. Ни под каким видом не позволялось уклоняться от выражений самого исступленного восторга; письма должны были также следовать этому правилу.

Однажды вечером, в ложе госпожи де Фервак, в Опере, Жюльен превозносил до небес балет "Манон Леско". Единственным основанием к тому было то, что он находил его ничтожным.

Маршальша сказала, что балет значительно уступает роману аббата Прево.

"Как, - подумал Жюльен, пораженный, - особа столь высокой набожности хвалит какой-то роман!" Госпожа де Фервак два или три раза в неделю обрушивалась с презрением на писак, которые своими пошлыми сочинениями стараются развратить молодежь, слишком склонную - увы! - к чувственным соблазнам.

- Среди аморальных и опасных сочинений, - говорила маршальша, - "Манон Леско", как говорят, занимает одно из первых мест. Слабости и заслуженные страдания порочного сердца, говорят, описаны в нем с глубиной и искренностью, что, впрочем, не помешало вашему Бонапарту высказаться на острове Святой Елены, что этот роман написан для лакеев.

Эти слова возвратили душе Жюльена всю его энергию. "Меня хотели погубить в глазах маршальши; ей рассказали о моем восхищении Наполеоном. Этот факт настолько задел ее, что она не могла отказаться от попытки дать мне это почувствовать". Это открытие занимало его весь вечер и сделало его интересным. Когда он прощался с маршальшей в вестибюле Оперы, она сказала ему:

- Помните, сударь, что не следует любить Бонапарта, если любят меня; его можно только принять как необходимость, ниспосланную Провидением. Впрочем, у этого человека душа была недостаточно гибкая, чтобы понимать произведения искусства.

"Если любят меня, - повторял себе Жюльен, - это означает или много, или ничего. Вот тайны языка, неизвестные нашим бедным провинциалам". И он думал о госпоже де Реналь, переписывая бесконечное письмо для маршальши.

- Каким образом могло случиться, - сказала она ему на следующий день с равнодушием, которое показалось ему притворным, - что вы говорите мне о Лондоне и Ричмонде в письме, написанном вами вчера, вероятно, по возвращении из Оперы?

Жюльен был страшно сконфужен; он списал письмо строка за строкой машинально и, по-видимому, забыл заменить слова оригинала "Лондон" и "Ричмонд" названиями "Париж" и "Сен-Клу". Он начал две-три фразы, но не мог их закончить; он чувствовал, что готов разразиться безумным хохотом. Наконец, путаясь в словах, ему удалось подыскать следующее: я был так возбужден рассуждениями о высочайших полетах человеческой души, что моя собственная могла впасть в рассеянность в то время, когда я вам писал.

"Я произвожу впечатление, - сказал он себе, - поэтому могу себя избавить от скуки остального вечера". И он чуть не бегом скрылся из особняка де Фервак. Вечером, просматривая оригинал письма, переписанного им накануне, он быстро нашел роковое место, где молодой русский упоминает о Лондоне и Ричмонде. Жюльен, к своему удивлению, нашел это письмо почти нежным.

Если что и заставило обратить на него внимание, то это именно контраст между кажущейся легкостью его разговоров и необычайной, чуть не апокалиптической глубиной его писем. В особенности маршальше нравились его длинные фразы; это не тот прыгающий стиль, который ввел в моду этот безнравственный Вольтер! И хотя наш герой всеми силами старался изгнать здравый смысл из своих рассуждений, но все же в них еще оставался налет антимонархизма и безбожия, не ускользавших от госпожи де Фервак. Постоянно окруженная людьми высоконравственными, но с крайне убогими мыслями, маршальша глубоко поражалась всему сколько-нибудь новому; но в то же время она считала, что это должно ее оскорблять. Этот недостаток она называла отпечатком легкомыслия века.

Подобные салоны можно посещать только по необходимости. Наш читатель, конечно, чувствует монотонность той скучной жизни, которую вел Жюльен. Это словно безводные степи в нашем путешествии.

В то время как Жюльен был занят эпизодом с де Фервак, мадемуазель де Ла Моль должна была делать большие усилия, чтобы не думать о нем. Душа ее разрывалась от ожесточенной борьбы. Иногда она гордилась своим презрением к этому мрачному юноше, но, несмотря на это, разговор его пленял ее. В особенности ее поражала его крайняя неискренность; он не говорил маршальше ни одного слова, которое не было бы ложью или, по крайней мере, ужасным искажением его собственных мыслей, которые были так хорошо известны Матильде. Этот макиавеллизм поражал Матильду. "Какая глубина, - думала она, - какая разница с напыщенными дураками или пошлыми мошенниками, вроде господина Танбо, говорящими о том же!"

Но все же у Жюльена случались ужасные дни. Ежедневно он появлялся в салоне маршальши ради исполнения самой тяжкой из своих обязанностей. Усилия играть роль доводили его до изнеможения. Часто ночью, проходя по огромному двору дома де Ла Моля, он должен был призывать на помощь все силы своего ума и характера, чтобы удержаться от отчаяния.

"Я победил свое отчаяние в семинарии, - говорил он себе, - и, однако, какая ужасная перспектива ожидала меня тогда. Удалось бы мне или нет сделать карьеру, во всяком случае, я видел себя обреченным на жизнь среди всего того, что есть на земле самого презренного и отвратительного. На следующую весну, всего одиннадцать месяцев спустя, я был, пожалуй, одним из самых счастливых молодых людей моих лет".

Но часто эти прекрасные рассуждения разбивались об испытания действительностью. Каждый день он видел Матильду за завтраком и за обедом. Из многочисленных писем, которые он писал под диктовку де Ла Моля, он знал, что она накануне замужества с господином де Круазнуа. Уже этот милый молодой человек появлялся по два раза в день в особняке де Ла Моля; ревнивый взгляд покинутого любовника следил за каждым его шагом.

Когда ему казалось, что мадемуазель де Ла Моль любезничала со своим женихом, Жюльен не мог удержаться, чтобы не посмотреть с любовью на свои пистолеты.

"Ах, насколько я был бы умнее, - думал он, - если бы я уничтожил метки на своем белье и, отправившись в какой-нибудь уединенный лес за двадцать лье от Парижа, окончил бы эту возмутительную жизнь, не будучи никем узнан. О моей смерти не знали бы в течение двух недель. Кто вспомнил бы обо мне потом?"

Подобное рассуждение было очень мудро. Но на следующий же день локоток Матильды, мелькнувший между рукавом и перчаткой, погружал нашего юного философа в жестокие, но все же привязывавшие его к жизни воспоминания. "Ну что ж,- говорил он себе,- я доведу до конца эту русскую политику. Чем все это кончится?

Маршальше я, конечно, перепишу все пятьдесят три письма, но больше не напишу ни одного.

Что касается Матильды, эти полтора месяца тягостной комедии или не произведут на нее никакого впечатления, или доставят мне хотя бы минутное примирение. Великий Боже! Я умру от счастья!" И он погружался в сладкие мечты.

Выходя из мечтательности, он старался снова овладеть собою. "Итак, - думал он, - я когда-нибудь добьюсь одного дня счастья, а затем снова возобновится ее суровость, основанная - увы! - на моем неумении ей нравиться, и тогда уже у меня не останется никаких надежд, я погибну навеки. Какую гарантию может она мне дать при своем характере? Увы! мне не хватает изящества, мой разговор кажется ей тяжелым и скучным. Великий Боже! Почему я таков?"

Se sacrifier а ses passions, passe mais а des passions qu'on n'a pas? О triste XIX-e siecle!

1 Стать жертвой своих страстей! Это еще куда ни шло. Но стать жертвой страстей, которых ты не испытываешь! О, жалкий XIX век!

Сначала госпожа де Фервак читала длинные послания Жюльена довольно равнодушно, затем начала интересоваться ими; но ее сокрушало одно обстоятельство: "Как жаль, что этот господин Сорель не священник! Тогда бы можно было допустить с ним некоторую интимность. Но в этом почти светском костюме, с этим орденом. Рискуешь подвергнуться жестоким расспросам, а что отвечать?" Она не решалась даже закончить эту мысль: "Какая-нибудь коварная приятельница может вообразить и даже всем рассказать, что это дальний кузен, родственник моего отца, купчишка, получивший орден национальной гвардии".

До момента знакомства с Жюльеном величайшим удовольствием госпожи де Фервак было писать рядом со своим именем слово маршальша. Но затем уродливое и щепетильное тщеславие выскочки начало бороться с зарождающимся чувством.

"Мне было бы так легко, - думала маршальша, - сделать из него старшего викария в одном из ближайших к Парижу приходов. Но просто господин Сорель, да еще домашний секретарь господина де Ла Моля! Нет, это невозможно".

Впервые эта душа, всего опасавшаяся, была встревожена интересом, чуждым ее претензиям на знатность и на высшее положение. Ее старый швейцар заметил, что, когда он приносил письма этого молодого красавца, казавшегося таким печальным, с лица маршальши мгновенно исчезало рассеянное и недовольное выражение, которое она считала нужным принимать всегда при появлении прислуги.

С тех пор как она начала мечтать о Жюдьене, ей показалась невыносимо скучной ее жизнь, проникнутая честолюбием и стремлением производить впечатление в обществе, хотя душе ее эти успехи не доставляли никакой радости. Теперь достаточно было ей провести накануне вечером хотя бы час с этим странным молодым человеком, чтобы весь следующий день ее горничные были избавлены от ее капризов и придирок. Возрастающее к нему доверие устояло даже против анонимных писем, написанных весьма искусно. Напрасно Танбо сообщил господину де Люзу, де Круазнуа, де Кейлюсу две-три искусные клеветы, которые эти господа охотно принялись распространять, даже не потрудясь проверить. Маршальша, ум которой не был способен противостоять этим грубым приемам, поверяла свои сомнения Матильде и всегда получала от нее утешение.

Однажды, справившись напрасно три раза, нет ли писем, госпожа де Фервак вдруг решила ответить Жюльену. Это была решительная победа скуки. Но на втором письме маршальша почти остановилась, вдруг сознав насколько неприлично писать своей рукой такой гадкий адрес: Господину Сорелю, в доме де Ла Моля.

- Вам следует, - сказала она вечером Жюльену очень сухо, - принести мне конверты с вашим адресом.

"Вот я и попал в любовники-лакеи", - подумал Жюльен. Он поклонился, забавляясь тем, что может подражать Арсену, старому камердинеру маркиза,

В тот же вечер он передал конверты и на следующее утро получил третье письмо; он прочел пять-шесть строк в начале и две-три в конце. В нем было четыре страницы, написанные весьма сжатым почерком.

Постепенно ему стали писать почти ежедневно - не без удовольствия. Жюльен отвечал точными копиями с русских писем; таково преимущество напыщенного слога, что госпожа де Фервак нисколько не удивлялась, как мало ответы соответствуют ее письмам.

Какой удар был бы нанесен ее гордости, если бы ничтожный Танбо, добровольно взявшийся шпионить за всеми поступками Жюльена, сообщил ей, что все ее письма валялись нераспечатанными в ящике стола Жюльена.

В одно утро швейцар принес ему в библиотеку письмо маршальши. Матильда встретила посланного, увидела письмо и адрес, надписанный рукой Жюльена. Лишь только вышел швейцар, она вошла в библиотеку; письмо лежало еще на столе: Жюльен, занятый своей работой, не успел его спрятать в ящик.

- Вот чего я не могу допустить! - воскликнула Матильда, хватая письмо. - Вы меня совершенно забываете, меня, вашу жену. Ваше поведение ужасно, сударь.

Проговорив это, она ужаснулась невероятной непристойности своей выходки; рыдания душили ее, и Жюльен увидел, что она едва не лишилась чувств.

Жюльен был до того поражен и растерян, что не мог сообразить, сколько восторга сулит ему эта сцена. Он поспешил на помощь Матильде; она почти упала в его объятия.

В первое мгновение он почувствовал неизъяснимую радость. Но тут же он вспомнил о Коразове: я могу все потерять из-за одного слова.

Руки его словно окоченели, так тягостно было усилие, к которому вынуждала его тактика. "Я даже не смею прижать к сердцу это очаровательное и хрупкое существо; она или пренебрегает мною, или издевается надо мной. Какой ужасный характер!"

Но, проклиная характер Матильды, он любил ее во сто раз сильнее; ему казалось, что он обнимает королеву.

Невозмутимая холодность Жюльена усилила страдания гордой мадемуазель де Ла Моль. Ей не хватало необходимого хладнокровия, которое помогло бы прочесть в его глазах то, что он испытывал в эту минуту. Она не могла решиться взглянуть на него; трепетала, боясь увидать презрение на его лице.

Сидя неподвижно на диване библиотеки, отвернув голову от Жюльена, она находилась во власти самых ужасных мук любви и гордости, какие только может испытывать душа человека. На какую ужасную выходку она решилась!

"О, как я несчастна! Видеть, как мои непристойные подходы отвергают! И кто же?" И безумно оскорбленная гордость досказала - лакей моего отца.

- Нет, этого я не потерплю, - сказала она громко. И, порывисто поднявшись, она открыла ящик стола

Жюльена, находившийся в двух шагах от нее. Она остановилась, словно оцепенев от ужаса, когда увидела там восемь или десять нераспечатанных писем, совершенно таких же, как только что принесенное. На всех этих письмах был почерк Жюльена, более или менее искаженный.

- Оказывается, - воскликнула она вне себя, - что вы не только ухаживаете за ней, но еще и презираете ее. Вы, ничтожество, смеете презирать маршальшу де Фервак!

Ах! прости меня, друг мой! - воскликнула она, бросаясь к его коленям. - Презирай меня, если хочешь, но люби меня, я не могу дольше жить без твоей любви.- И она лишилась чувств.

- И вот эта гордячка у моих ног, - сказал Жюльен.

Ложа в итальянской опере

As the blackest sky

Foretels the heaviest tempest.

Don Juan, с. 1, st. 751

1 Так черной мглой сокрытый небосвод свирепую предсказывает бурю.

Байрон. Дон Жуан, п. 1, ст. 75.

Все эти значительные события скорее поразили, чем обрадовали Жюльена. Выходка Матильды доказала ему всю мудрость русской политики. "Мало говорить, мало действовать" - вот единственное средство спасения.

Он поднял Матильду и, не говоря ни слова, усадил ее на диван. Она разразилась слезами.

Чтобы скрыть смущение, она взяла письма госпожи де Фервак; медленно стала их распечатывать. Заметно вздрогнула, узнав почерк маршальши. Не читая, вертела их в руках; большинство писем состояло из шести страниц.

- Ответьте мне, по крайней мере, - проговорила наконец Матильда умоляющим голосом, все еще не решаясь взглянуть на Жюльена, - вы хорошо знаете, что я горда; это несчастье моего положения и даже моего характера, сознаюсь в этом; госпожа де Фервак, значит, похитила у меня ваше сердце. Скажите, принесла ли она вам те жертвы, на которые меня толкнула эта роковая любовь?

Мрачное молчание было ответом Жюльена. "По какому праву, - думал он, - требует она от меня признания, недостойного честного человека?"

Матильда попыталась прочесть одно из писем, но глаза ее застилали слезы, мешавшие ей видеть.

В течение целого месяца она была несчастна, но гордая душа ее ни за что не хотела в этом сознаться. Только случай вызвал эту вспышку. В одно мгновение ревность и любовь сломили ее гордость. Она сидела на диване совсем близко от него. Он видел ее волосы, ее алебастровую шею; был момент, когда он забыл все свои обязанности; он обнял ее и прижал к своей груди.

Она медленно повернула к нему голову: он был изумлен страданием в ее взоре, изменившем ее лицо до неузнаваемости. Жюльен почувствовал, что силы оставляют его, до того тягостно было усилие, которое он делал над собой.

"Скоро эти глаза будут выражать одно холодное презрение, - подумал Жюльен, - если я позволю себе выразить мою любовь". Между тем глухим голосом, едва выговаривая слова, она повторяла ему, как сожалеет она обо всех своих выходках, на которые ее толкнула безумная гордость.

- Я тоже горд, - сказал Жюльен едва слышно, и на лице его отразилось полнейшее изнеможение.

Матильда живо обернулась к нему. Слышать его голос было для нее счастьем, на которое она почти не надеялась. В этот момент она проклинала свое высокомерие, ей хотелось сделать что-нибудь невероятное, чтобы доказать ему, до какой степени она его обожает, а себя презирает.

- Вероятно, эта гордость, - продолжал Жюльен,- заставила вас обратить на меня внимание. Несомненно, вы уважаете меня сейчас вследствие моей твердости, приличествующей мужчине. Я, конечно, могу любить маршальшу.

Матильда затрепетала; в глазах ее блеснуло странное выражение. Сейчас она услышит свой приговор. Это движение не ускользнуло от Жюльена; он почувствовал, как его мужество ослабевает.

"Ах! - говорил он себе, прислушиваясь к звуку слов, произносимых его губами, словно к странному шуму,- если бы я мог покрыть поцелуями эти бледные щеки так, чтобы ты этого не почувствовала!"

- Я могу питать любовь к маршальше, - продолжал он. Его голос становился все тише. - Но, разумеется, у меня нет никакого доказательства ее чувств ко мне.

Матильда посмотрела на него; он выдержал этот взгляд, по крайней мере, он надеялся, что лицо не выдало его. Жюльен чувствовал, что любовь переполнила все самые тайные уголки его сердца. Никогда еще он не обожал ее до такой степени; он был почти в таком же безумии, как Матильда. Если бы она обнаружила больше умения владеть собой и больше хитрости, он упал бы к ее ногам и отказался бы от пустой комедии. У него хватило сил продолжать разговор. "Ах, Коразов! - мысленно взывал он. - Почему вы не здесь! Как мне нужно было услышать от вас хоть слово, чтобы знать, как поступать!"

И в то же время его голос говорил: "Уже одна только благодарность могла бы привязать меня к маршальше; она была ко мне снисходительна, утешала меня, когда меня презирали. Я могу не доверять некоторым проявлениям, чрезвычайно для меня лестным, но также, вероятно, очень непродолжительным".

- Ах, великий Боже! - воскликнула Матильда.

- Итак, какую гарантию можете вы мне дать? - продолжал Жюльен резко и твердо, казалось позабыв на мгновение всю свою дипломатическую тактику. - Какое ручательство? Кто может мне поручиться, что расположение ваше, которое вы намерены мне возвратить сейчас, продлится более двух дней?

- Чрезмерность любви моей и моего несчастья, если вы меня уже больше не любите, - сказала она, беря его за руки и поворачиваясь к нему.

От быстрого движения пелерина ее распахнулась, и Жюльен увидал ее чудные плечи. Слегка растрепанные волосы вызвали в нем очаровательные воспоминания.

Он готов был уступить. "Одно неосторожное слово, - подумал он, - и для меня снова начнется длинный ряд дней полного отчаяния. Госпожа де Реналь старалась обосновать веления своего сердца; эта великосветская девушка позволяет себе волноваться только тогда, когда докажет сама себе, что должна быть взволнована".

Он понял эту истину в одно мгновение, и в то же мгновение к нему вернулось его мужество.

Он отнял свои руки, которые Матильда продолжала сжимать, и отошел от нее с заметным почтением. Мужество мужчины не позволяет заходить дальше. Затем он занялся собиранием писем госпожи де Фервак, разбросанных на диване, и прибавил с чрезмерной вежливостью, столь жестокой в эту минуту:

- Мадемуазель де Ла Моль разрешит мне дать подумать обо всем этом.

Он быстро удалился и вышел из библиотеки; она слышала, как за ним закрывались двери.

"Чудовище даже не взволновано, - подумала она. - Но что я говорю - чудовище! Он мудр, осторожен, добр; это я виновата более, чем он может себе представить".

Это настроение не изменилось. Матильда чувствовала себя почти счастливой весь день, предаваясь любви. Можно было подумать, что душа ее никогда не была взволнована гордостью, да еще какой гордостью!

Она содрогнулась от ужаса, когда вечером в гостиной лакей доложил о прибытии госпожи де Фервак; голос докладывавшего показался ей зловещим. Она не могла вынести вида маршальши и поспешно удалилась. Жюльен же, мало возгордившийся своей тягостной победой, боялся своих собственных взглядов и не обедал в этот день в особняке де Ла Моля.

Его любовь и счастье возрастали по мере удаления от поля битвы; он уже начал бранить себя. "Как мог я устоять! - говорил он. - А если она меня разлюбит! Одно мгновение может изменить эту гордую душу, а надо сознаться, я обошелся с ней ужасно".

Вечером он вспомнил, что необходимо показаться в Опере, в ложе госпожи де Фервак. Она настойчиво приглашала его. Матильда непременно узнает, если он окажется настолько невежливым, что не придет. Несмотря на очевидность этого довода, в начале вечера у него не хватало сил показаться на людях. Он боялся утратить половину своего счастья, если начнет разговаривать.

Пробило десять часов; необходимо было ехать.

К счастью; ложа маршальши оказалась переполненной дамами. Ему пришлось сесть у самой двери, дамские шляпы почти закрыли его. Это обстоятельство спасло его; дивные звуки отчаяния Каролины в "Matrimonio segreto" вызвали у него слезы на глазах. Госпожа де Фервак заметила эти слезы; они составляли такой контраст с мужеством и твердостью его обычного лица, что эта великосветская дама, давно пресыщенная всем, что могло льстить ее гордости выскочки, почувствовала себя глубоко растроганной. Остаток женского кокетства, сохранившийся в ней, заставил ее заговорить. Ей захотелось услышать звук его голоса.

- Видели ли вы дам де Ла Моль? - спросила она. - Они в третьем ряду.

В этот момент Жюльен наклонился, облокотясь на барьер ложи, и увидел Матильду; на ее глазах сверкали слезы.

"Но ведь это - не их день, - подумал Жюльен. - Какое нетерпение!"

Матильда уговорила свою мать поехать в Оперу, несмотря на неприличие ложи в ярусе, которую им предложила одна из их небогатых знакомых. Она хотела знать, проведет ли Жюльен этот вечер с маршальшей.

Внушить ей страх

Voilа donc le beau miracle de votre civilisation! De l'amour vous avez fait une affaire ordinaire.

1 Вот оно, истинное чудо вашей цивилизации! Вы ухитрились превратить любовь в будничное занятие.

Жюльен поспешил в ложу госпожи де Ла Моль. Уже входя, он заметил слезы на глазах Матильды; она плакала без стеснения, так как в ложе были лица незначительные - приятельница, предложившая ей ложу, и ее знакомые. Матильда положила свою руку на руку Жюльена: она словно забыла о присутствии своей матери. Почти задыхаясь от слез, она шепнула ему одно слово: гарантии!

"Только бы мне не говорить с нею, - подумал Жюльен, сильно расстроенный, закрывая глаза рукой под предлогом ослепительного света люстры. - Если я заговорю, она уже не сможет больше сомневаться в моем чрезмерном волнении. Звук моего голоса выдаст меня, я все потеряю".

Теперь ему было еще труднее, чем утром, бороться самому с собой, душа его успела растрогаться. Он боялся оскорбить тщеславие Матильды. Вне себя от любви и счастья, он решился не говорить ни слова.

На мой взгляд, это одна из лучших черт его характера; человек, способный на такое усилие над собой, может пойти далеко, si fata sinant (Если позволит судьба (лат.).).

Мадемуазель де Ла Моль настояла на том, чтобы Жюльен возвращался с ними домой. К счастью, шел проливной дождь. Но маркиза усадила его против себя, все время с ним говорила, не давая ему говорить с дочерью ни слова. Можно было подумать, что маркиза охраняла счастье Жюльена; а он уже больше не боялся обнаружить свое чрезмерное волнение и предавался безумной радости.

Осмелюсь ли я сказать, что, придя к себе в комнату, Жюльен бросился на колени и покрыл поцелуями любовные письма, данные ему Коразовым.

"О великий человек! Разве я не тебе обязан всем этим!" - воскликнул он в безумном порыве.

Понемногу к нему вернулось хладнокровие. Он сравнил себя с генералом, одержавшим большую победу. "Успех несомненный, огромный,- говорил он себе,- но что будет завтра? Один миг может все погубить".

Он быстро раскрыл "Мемуары", продиктованные на острове Святой Елены Наполеоном, и в продолжение двух часов читал их; но это стоило ему больших усилий - читали одни глаза. Во время этого странного чтения его голова и сердце усиленно работали без его ведома. "Какая разница между госпожой де Реналь и Матильдой", - думал он, но дальше этого не пошел.

"Внушить ей страх! - воскликнул он внезапно, отбрасывая книгу в сторону. - Неприятель будет мне повиноваться, если я внушу ему страх. Тогда-то он не осмелится меня презирать".

Он бегал по своей маленькой комнатке, опьяненный радостью. По правде сказать, радость его была вызвана скорее гордостью, чем любовью.

"Внушить ей страх! - повторял он гордо, и у него были основания гордиться. - Даже в самые счастливые минуты госпожа де Реналь всегда сомневалась, люблю ли я ее так же, как она меня. Здесь мне приходится покорять дьявола, значит, следует покорить".

Жюльен хорошо знал, что на следующий день, в восемь часов утра, Матильда придет в библиотеку; он спустился туда только в девять часов, сгорая от любви, но стараясь подчинить сердце разуму. Кажется, не проходило минуты, чтобы он не спрашивал себя: "Должен ли я постоянно поддерживать в ней сомнение: любит ли он меня? Ее блестящее положение, окружающая лесть заставляют ее чересчур скоро успокаиваться".

Он нашел ее бледной, спокойной, сидящей на диване, но, очевидно, вконец разбитой. Она протянула ему руку.

- Друг мой, я тебя оскорбила, это - правда; ты имеешь право сердиться на меня.

Жюльен не ожидал такого простого тона. Он чуть не выдал себя.

- Вы хотите гарантий, мой друг? - прибавила она, подождав, что он первый нарушит паузу. - Вы правы. Увезите меня, уедем в Лондон. Это погубит меня на всю жизнь, обесчестит. - Она осмелилась отнять руку у Жюльена, чтобы закрыть ею глаза. Сдержанность и женская стыдливость снова овладели ее душой. - Ну что ж! опозорьте меня, - прибавила она со вздохом. - Вот вам гарантия.

"Вчера я был счастлив, потому что у меня хватило мужества быть строгим с самим собой",- подумал Жюльен. Помолчав с минуту, он настолько овладел собой, что сказал ей ледяным тоном:

- Кто мне поручится, что вы будете любить меня, уже претерпев позор, выражаясь вашими словами, по дороге в Лондон? Что мое присутствие в почтовой карете не покажется вам ненавистным? Я не изверг - погубить вас в общественном мнении будет для меня еще лишним несчастьем. Препятствие составляет не ваше положение в свете, но, к несчастью, ваш собственный характер. Можете вы себе самой ручаться, что будете любить меня хотя бы неделю?

("Ах! пусть бы она любила меня только неделю, только одну неделю, - думал Жюльен, - и я бы умер от счастья. Что мне до будущего, что мне до жизни? И это дивное блаженство может начаться сию же минуту, это зависит только от меня!")

Матильда видела, что он задумался.

- Значит, я совсем недостойна вас, - сказала она, беря его за руку.

Жюльен обнял ее, но в ту же минуту словно железная рука долга стиснула его сердце. "Если она увидит, как я ее обожаю, я потеряю ее". И, не выпуская ее из своих объятий, он снова принял вид, достойный мужчины.

В этот день и в следующие он сумел скрыть чрезмерность своего блаженства; бывали минуты, когда он отказывал себе в наслаждении сжать ее в своих объятиях.

Но бывали и другие моменты, когда безумный восторг брал в нем верх над всеми советами благоразумия.

Жюльен имел обыкновение забираться в саду в кусты жимолости, скрывавшие лестницу, чтобы оттуда следить за занавеской в окне Матильды и оплакивать ее непостоянство. Вблизи стоял огромный дуб, ствол которого скрывал его от посторонних.

Проходя с Матильдой мимо этого места, так живо напоминавшего ему его недавнее несчастье, он почувствовал контраст между прошлым отчаянием и теперешним блаженством; слезы затуманили его глаза и, поднеся к губам руку своей возлюбленной, он сказал ей:

- Здесь я жил мыслью о вас; здесь, глядя на это окно, я ждал по целым часам благословенной минуты, когда эта ручка откроет его.

Он потерял над собою власть. Описывал ей с полной искренностью свое тогдашнее отчаяние. Отрывистые восклицания свидетельствовали о его теперешнем счастье, сменившем эту жестокую пытку.

"Но что я делаю, о боже! - вдруг вспомнил Жюльен, приходя в себя. - Я гублю себя".

Он так встревожился, что ему показалось, будто в глазах мадемуазель де Ла Моль он читает уже меньше любви. Это была иллюзия, но лицо Жюльена мгновенно изменилось и покрылось смертельной бледностью. Глаза его потухли, и выражение самой искренней, беззаветной любви сменилось высокомерным выражением, почти злостью.

- Что с вами, мой друг? - спросила Матильда с нежностью и тревогой.

- Я солгал, - сказал Жюльен с досадой. - Я солгал вам. Я упрекаю себя за это - одному Богу известно, как я вас уважаю, чтобы лгать вам. Вы любите меня, вы преданы мне, и мне незачем сочинять фразы, чтобы нравиться вам.

- Великий Боже! Значит, это пустые фразы, все, что вы говорили мне восхитительного в течение десяти минут?

- Да, и я себя за это горячо упрекаю, мой друг. Я когда-то сочинил их для женщины, которая любила меня и надоедала мне. Это недостаток моего характера, я сам признаюсь вам в нем, простите меня.

Горькие слезы потекли по щекам Матильды.

- Как только что-нибудь мне не нравится, - продолжал Жюльен, - мною овладевает какое-то безумие, моя гнусная память, которую я проклинаю в этот миг, является мне на помощь, и я злоупотребляю ею.

- Уж не сделала ли я, в свою очередь, чего-нибудь, что вам не понравилось? - спросила Матильда с очаровательной наивностью.

- Я вспомнил, что однажды, проходя мимо этой жимолости, вы сорвали цветок, господин де Люз взял его у вас и вы его не отняли. Я стоял в двух шагах.

- Господин де Люз? Это невероятно, - возразила Матильда со свойственным ей высокомерием, - это не в моих правилах.

- Уверяю вас, - подтвердил Жюльен с живостью.

- Ну что ж, пусть так, мой друг, - сказала Матильда, грустно опуская глаза. Она знала наверное, что уже давным-давно не позволяла ничего подобного господину де Люзу.

Жюльен посмотрел на нее с невыразимой нежностью. "Нет, - подумал он, - она любит меня не меньше".

Вечером, смеясь, она упрекала его за ухаживания за госпожой де Фервак: "Буржуа, любящий выскочку! Сердца этой породы, быть может, единственные, которые мой Жюльен не в состоянии довести до безумия".

- Она превратила вас в настоящего денди, - говорила ему Матильда, играя его кудрями.

В то время когда Жюльен воображал, что Матильда презирает его, он превратился в одного из первых парижских франтов. Он обладал еще одним преимуществом перед этими людьми - раз одевшись, он забывал о своем костюме.

Одно только оскорбляло Матильду: Жюльен продолжал переписывать русские письма и отвозить их маршальше.

Helas! pourquoi ces choses et non pas d'autres.

1 Увы! Почему это так, а не иначе?

Некий английский путешественник рассказывает про свою жизнь в тесной дружбе с тигром: он его вырастил, ласкал, но всегда держал на столе заряженный пистолет.

Жюльен предавался своему чрезмерному счастью только в те минуты, когда Матильда не могла прочесть в его глазах выражения этого счастья. Взяв себе за правило, он аккуратно, время от времени, говорил ей что-нибудь жесткое.

Когда кротость Матильды, которую он наблюдал с изумлением, и излишнее ее самопожертвование готовы были лишить его всей власти над собой, у него хватало духа внезапно покидать ее.

Любя первый раз в жизни, Матильда всецело отдалась этому чувству.

Жизнь, которая прежде тянулась для нее черепашьим шагом, теперь летела незаметно.

Так как ее гордость должна была в чем-нибудь проявляться, то она и выражалась в ее желании с полным безрассудством подвергать себя всем опасностям, которые влекла за собою ее любовь. Один только Жюльен был достаточно благоразумен, но в тех случаях, когда возникал вопрос об опасности, она не уступала его воле; во всех случаях покорная и смиренная, она держала себя еще с большей надменностью по отношению ко всем окружающим, к родителям, к прислуге.

Вечером в гостиной, среди шестидесяти человек, она подзывала Жюльена и долгое время беседовала с ним с глазу на глаз.

Как-то раз вертлявый Танбо устроился около них; она попросила его сходить в библиотеку за книгой Смолета, где описана революция 1688 года, и, когда он замялся, добавила:

- И, пожалуйста, совсем не торопитесь. - Сказав это с выражением высшей степени оскорбительного высокомерия, что было очень приятно Жюльену.

- Заметили вы взгляд этого маленького чудовища? - спросил он ее.

- Его дядя десять или двенадцать лет был постоянным гостем в этой гостиной, иначе бы я его выгнала сию же минуту.

По отношению к господам де Круазнуа, де Люзу и другим ее поведение было по форме очень вежливым, но в сущности не менее вызывающим. Матильда сильно упрекала себя за сделанные когда-то Жюльену признания, тем более что у нее не хватало смелости сознаться, как преувеличены те почти невинные чувства, объектом которых были эти господа.

Несмотря на самые благие намерения, ее женская гордость мешала ей сказать Жюльену:

- Ведь только потому, что это говорилось вам, мне доставляло особое удовольствие описывать, как я не отняла руки, когда господин де Круазнуа коснулся ее, положив свою на мраморный столик рядом с моей.

Теперь, как только кто-нибудь из этих господ говорил с ней несколько минут, она тут же находила какой-нибудь вопрос к Жюльену, и это служило предлогом задержать его около себя.

Заметив, что беременна, она с радостью объявила об этом Жюльену.

- Сомневаетесь ли вы и теперь во мне? Не достаточная ли вам это гарантия? Я - ваша жена навеки.

Это известие глубоко потрясло Жюльена; из-за него он чуть было не отступил от принятой им тактики. "Как могу я быть намеренно холодным и обижать эту несчастную девушку, которая губит себя ради меня?" Даже в те дни, когда благоразумие заставляло его говорить с ней суровым тоном, он не находил в себе сил обратиться к ней с жестокими словами, которые, по своему опыту, считал необходимыми для продления их любви.

- Я хочу написать отцу, - сказала ему однажды Матильда. - Для меня он больше чем отец - он мне друг; на его месте я считала бы недостойными ваши и мои старания обмануть его, хотя бы на минуту.

- Боже мой! Что вы хотите сделать? - спросил с испугом Жюльен.

- Исполнить свой долг, - отвечала она с блестящими от радости глазами.

Матильда оказалась великодушнее своего любовника.

- Но он выгонит меня с позором!

- Это его право, надо его уважать. Я дам вам руку, и мы выйдем из дома через главные двери, среди белого дня.

Жюльен, опешив, просил ее отложить объяснение на неделю.

- Я не могу, - отвечала она, - моя честь требует этого. В этом я вижу свой долг, и надо исполнить его немедленно.

- Отлично, но я вам приказываю отложить. Ваша честь под надежной защитой - я ваш муж. Этот решительный шаг изменит и ваше, и мое положение. У меня тоже есть право. Сегодня у нас вторник; в будущий вторник вечер у герцога Реца; вечером, когда маркиз де Ла Моль возвратится, швейцар вручит ему роковое письмо. Он только и помышляет, чтобы сделать вас герцогиней, в этом я уверен. Представьте только себе его горе!

- Может быть, вы хотите сказать: представьте себе его месть?

- Я могу жалеть своего благодетеля, сокрушаться о том, что причинил ему зло, но я никого не боюсь и не стану бояться.

Матильда подчинилась. С тех пор как она сообщила ему новость о своем положении, Жюльен в первый раз говорил с ней так властно; никогда еще он так не любил ее. Нежность его души охотно ухватилась за состояние Матильды как за предлог, чтобы не говорить ей ничего грубого. Предстоящее признание маркизу де Ла Молю глубоко волновало его. Пожалуй, ему придется расстаться с Матильдой. И если она с некоторым горем отнесется к его отъезду, то вспомнит ли она о нем месяц спустя?

Его страшили также справедливые упреки, с которыми мог обратиться к нему маркиз.

Вечером он признался Матильде во второй причине своих огорчений, а затем, в экстазе любви,- и в первой.

Она изменилась в лице.

- Неужели действительно, - спросила она, - шесть месяцев разлуки со мною будут для вас горем?

- Огромным, единственным в мире, о чем я думаю с ужасом.

Матильда была счастлива. Жюльен выдержал свою роль так искусно, что добился того, что она уверилась, будто из них двоих она любит сильнее.

Наступил роковой вторник. В полночь, возвратившись домой, маркиз получил письмо, с пометкой, что вскрыть его следует собственноручно, когда он останется один, без свидетелей.

Все социальные узы между нами порваны, - остались только узы родства. После моего мужа, вы и сейчас, и в будущем останетесь для меня бесконечно дороги. Глаза мои наполняются слезами, я думаю о горе, которое причиняю вам, но, пока мой позор не сделался достоянием толпы, я не вправе более откладывать признание, которое я должна вам сделать, чтобы дать вам время обдумать и предпринять что-либо. Если ваша любовь, чрезмерность которой ко мне я знаю, пожелает подарить мне небольшую пенсию, я отправлюсь и водворюсь с моим мужем, где вы пожелаете, хотя бы в Швейцарии. Фамилия его настолько неизвестна, что никто не узнает вашей дочери в госпоже Сорель, невестке верьерского плотника. Вот то имя, написать которое стоило мне таких страданий. Я боюсь вашего гнева, по правде, вполне справедливого, против Жюлъена. Я не буду герцогиней, дорогой отец; я это знала, полюбив его; потому что я первая его полюбила и я же завлекла его. От вас я получила душу, слишком возвышенную, чтобы обращать внимание на то, что есть или кажется мне пошлым. Напрасно, в намерении сделать вам угодное, я думала о господине де Круазнуа. Зачем вы поставили перед моими глазами человека с истинными достоинствами? Вы сами мне сказали, по возвращении моем с Гиерских островов: единственный человек, который меня развлекал, - это молодой Сорель. Бедный малый опечален не менее меня, если только это возможно, тем горем, которое вам причинит это письмо. Я не могу помешать вашему отцовскому гневу, но отнеситесь ко мне как друг.

Жюльен относился ко мне всегда с уважением. Если он иногда говорил со мною, то это единственно только из-за глубокой признательности к вам, ибо природная гордость его характера не позволяла ему отвечать иначе, как официально, всем, стоящим настолько выше его по положению. Он с тонким, врожденным чувством разбирается в различии социальных положений. С краской стыда сознаюсь вам как моему лучшему другу, и никогда такого признания не сделала бы кому-либо другому, - что именно я первая однажды в саду пожала ему руку.

Думаю, что через сутки вам незачем будет более сердиться на него. Моя вина непоправима. Если вы того потребуете, вы его больше не увидите; через меня он передаст уверения в своем глубоком уважении и отчаянии за причиненную вам боль, но вместе с ним поеду и я, куда только он захочет. Это его право, а моя обязанность, он отец моего будущего ребенка. Если вы будете добры назначить нам для жизни шесть тысяч франков, я приму их с признательностью; в противном случае Жюльен рассчитывает основаться в Безансоне и заняться преподаванием латинского языка и литературы. Я уверена, что с каких бы низких ступеней он ни начал, он возвысится. С ним я не боюсь пропасть в неизвестности. В случае революции, я уверена, он будет играть первую роль. Могли бы вы сказать то же о любом из тех, кто просил моей руки? Вы скажете, что у них чудные имения? Но в этом одном обстоятельстве я не вижу основания, чтобы ими восхищаться. Мой Жюльен достиг бы высокого положения даже и при настоящем режиме, если бы он обладал миллионом и протекцией моего отца. "

Матильда, зная, что отец ее действует всегда по первому впечатлению, написала восемь страниц.

"Что мне делать? - говорил себе Жюльен, в то время как маркиз де Ла Моль читал это письмо. - Где, во-первых, мой дом, а во-вторых, в чем состоит моя выгода? Чем я ему бесконечно обязан - это тем, что без него я был бы низким мошенником, и даже настолько низким, что не мог бы избежать ненависти и преследования со стороны других мошенников. Он сделал из меня светского человека. Мои неизбежные мошенничества будут более редки и менее низки. Это стоит дороже, чем если бы он подарил мне миллион. Я обязан ему этим орденом и призрачными дипломатическими заслугами, которые возвысили меня из ряда мне подобных.

Если бы он держал сейчас в руках перо, чтобы указать мне, как дальше себя вести, что написал бы он?"

Размышления Жюльена были внезапно прерваны старым лакеем маркиза де Ла Моля.

- Маркиз сию минуту просит вас к себе, даже если вы не одеты.

Идя рядом с Жюльеном, он шепотом добавил:

- Он вне себя, берегитесь.

En taillant ce diamant, un lapidaire malhabile lui a ote quelques-unes de ses plus vives etincelles. Au Moyen Age, que dis-je? encore sous Richelieu, le Franeais avait la force de vouloir.

1 Шлифуя этот алмаз, неискусный гранильщик сточил его самые искрометные грани. В Средние века - да что я говорю? - еще при Ришелье француз обладал способностью хотеть.

Жюльен нашел маркиза взбешенным: быть может, первый раз в жизни этот знатный господин позволил себе вульгарный тон. Он осыпал Жюльена всевозможной бранью, которая подвертывалась ему на язык. Наш герой был поражен, изумлен; но признательность его от этого не поколебалась. "Сколько прекрасных планов, так долго лелеянных в глубине души бедным человеком, рушилось в одну минуту! Но я должен ему что-нибудь ответить, мое молчание увеличивает его раздражение". Ответ был заимствован из роли Тартюфа.

- Я не ангел, я верно служил вам, вы щедро оплачивали меня. Я был за это признателен. Но ведь мне двадцать два года. В этом доме меня понимали только вы и эта милая особа.

- Чудовище! - воскликнул маркиз. - "Милая"! "милая"! В тот день, когда вы нашли ее милой, вы должны были бежать.

- Я и пытался; хотел уехать в Лангедок.

Утомленный беготней по комнате, маркиз, сраженный горем, бросился в кресло; Жюльен услышал, как он бормочет: он ведь вовсе не злой человек.

- Нет, у меня нет зла по отношению к вам! - воскликнул Жюльен, падая перед ним на колени.

Но тотчас устыдился своего порыва и быстро поднялся.

Маркиз был действительно вне себя. Увидев Жюльена на коленях, он снова принялся осыпать его жестокой бранью, достойной извозчика. Быть может, новизна этих выражений служила для него развлечением.

- Как, моя дочь будет называться госпожой Сорель! Моя дочь не будет герцогиней!

Каждый раз, как эти две мысли представлялись ясно господину де Ла Молю, он начинал волноваться и уже был не в состоянии владеть собой. Жюльен боялся, что он его побьет.

В светлые промежутки, когда маркиз начинал осваиваться со свом несчастьем, он обращался к Жюльену с довольно обоснованными упреками.

- Вам следовало бежать, сударь, - говорил он,- Ваш долг был бежать. Вы оказались последним негодяем.

Жюльен подошел к столу и написал:

"Уже давно жизнь стала для меня невыносима, я кладу ей конец. Прошу господина маркиза принять с выражением моей беспредельной признательности также мои извинения за беспокойство, которое может причинить ему моя смерть в его доме".

- Пусть господин маркиз соблаговолит прочесть эту записку. Убейте меня, - сказал Жюльен, - или прикажите вашему лакею убить меня. Теперь час ночи, я спущусь в сад и буду прогуливаться вдоль задней стены.

- Убирайтесь ко всем чертям! - крикнул ему маркиз, когда он уходил.

"Я понимаю, - подумал Жюльен, - он был бы не прочь, если бы я избавил его лакея от обязанности меня убивать. Нет; пусть он меня убьет, это удовлетворение, которое я ему предлагаю. Но, черт возьми, я люблю жизнь. Я должен сберечь ее для моего сына".

Эта мысль, впервые представшая ему с такой ясностью, всецело заняла его во время прогулки, за исключением первых минут, когда он испытывал тревогу.

Этот столь новый интерес сделал его осторожным. "Мне надо попросить у кого-нибудь совета, как держать себя с этим бешеным человеком. Он поступает безрассудно и способен на все. Фуке слишком далеко, да к тому же ему не понять чувств такого человека, как маркиз.

Граф Альтамира. Но уверен ли я в его вечном молчании? Мое обращение за советом не должно осложнить моего положения. Увы! остается только мрачный аббат Пирар. С его узкими взглядами янсениста. Плут иезуит, знающий свет, был бы мне больше пригоден. Господин Пирар способен меня побить, лишь только услышит о преступлении".

Гений Тартюфа явился на помощь Жюльену: "Итак, пойду к нему на исповедь". Это было последним решением, им и закончилась двухчасовая прогулка по саду. Он уже больше не думал о внезапном ружейном выстреле; его одолевал сон.

На следующий день очень рано Жюльен уже был за несколько лье от Парижа и стучался в дверь сурового янсениста. К своему великому удивлению, он нашел, что исповедь его не слишком поразила аббата.

- Пожалуй, я должен сам себя упрекать за это, - говорил аббат, скорее озабоченный, чем раздраженный. - Я догадывался о вашей любви. Мое расположение к вам, несчастный юноша, помешало мне уведомить отца.

- Что он предпримет? - спросил с живостью Жюльен.

(В эту минуту он любил аббата, и неприятная сцена с ним была бы ему очень тягостна.)

- Я вижу три исхода, - продолжал Жюльен. - Во-первых, господин де Ла Моль может меня убить. - И он рассказал о записке, оставленной им маркизу. - Во-вторых, он может заставить графа Норбера убить меня на дуэли.

- И вы бы приняли его вызов? - сказал взбешенный аббат, вскочив с места.

- Вы не даете мне закончить. Конечно, я бы никогда не стал стрелять в сына моего благодетеля. В-третьих, он может меня удалить. Если он мне скажет: "Поезжайте в Эдинбург, в Нью-Йорк", я повинуюсь ему беспрекословно. Тогда можно будет скрыть положение мадемуазель де Ла Моль, но я не потерплю, чтобы погубили моего сына.

- Будьте уверены, что это первое, что придет в голову этому развращенному человеку.

Между тем в Париже Матильда была в отчаянии. Она виделась с отцом около семи часов утра. Маркиз показал ей записку Жюльена, она боялась, как бы он не нашел более благородным покончить с собою. "И не спросив меня", - говорила она с гневной скорбью.

- Если он умрет, я также умру, - сказала она отцу. - Вы будете виновны в его смерти. Быть может, она вас порадует. Но клянусь, я надену траур и публично заявлю, что я вдова Сорель, разошлю всем объявления о его смерти, будьте уверены. Я не обнаружу ни трусости, ни подлости.

Любовь ее доходила до безумия. В свою очередь, господин де Ла Моль был поражен.

Он начал смотреть на события несколько хладнокровнее. За завтраком Матильда не показывалась совсем. Маркиз почувствовал огромное облегчение, в особенности он был польщен тем, что она, по-видимому, ничего не сказала матери.

Жюльен вернулся к полудню. Слышно было, как стих во дворе перестук копыт. Едва он соскочил с лошади, Матильда прислала за ним и бросилась ему на шею почти на глазах у своей горничной. Жюльен не совсем разделял этот порыв. Из долгого совещания с аббатом Пираром он вышел настроенный крайне расчетливо и дипломатично. Его воображение поутихло после расчета вероятностей. Матильда со слезами на глазах призналась ему, что видела его предсмертную записку.

- Мой отец может передумать; сделайте мне одолжение, уезжайте тотчас в Виллекье. Оставьте дом, пока еще не встали из-за стола, и снова садитесь на лошадь.

Жюльен стоял с разочарованным и холодным видом, она не преминула разразиться слезами.

- Предоставь мне вести наши дела! - воскликнула она, страстно обнимая его. - Ты отлично знаешь, как я неохотно расстаюсь с тобою. Пиши мне на имя моей горничной; пусть адрес будет написан чужой рукой, я же буду писать тебе целые тома. Прощай! Беги!

Это последнее слово задело Жюльена, однако он повиновался. "В этом что-то роковое, - подумал он, - даже в лучшие моменты эти люди ухитряются меня оскорбить".

Матильда с твердостью отвергла все благоразумные проекты своего отца. Она не желала вести никаких переговоров иначе, как на следующих условиях: она сделается госпожой Сорель и будет жить скромно со своим мужем в Швейцарии или у своего отца в Париже. Она окончательно отвергла мысль о тайных родах.

- Этим я открыла бы возможность клеветать на меня и бесчестить меня. Через два месяца после свадьбы я поеду путешествовать с мужем, и легко будет уверить всех, что мой сын родился в должное время.

Сначала эта твердость вызывала в маркизе вспышки бешенства, но в конце концов заставила его поколебаться.

- Вот, - сказал он дочери в минуту умиления, - вот тебе дарственная на десять тысяч ренты, пошли ее твоему Жюльену, и пусть он поскорее примет меры, чтобы я не мог отнять ее у вас.

Повинуясь Матильде, властолюбие которой он знал, Жюльен напрасно проехал сорок лье: он побывал в Виллекье, где занялся проверкой счетов фермеров; благодеяние маркиза заставило его вернуться обратно. Он отправился просить приюта у аббата Пирара, который за время его отсутствия сделался самым полезным советчиком Матильды. Каждый раз, когда маркиз обращался к нему, он доказывал ему, что всякое другое решение, кроме публичного брака, будет преступлением в глазах Господа Бога.

- К счастью, - прибавлял аббат, - в этом случае житейская мудрость сходится с религией. Можно ли было рассчитывать, зная пылкий характер мадемуазель де Ла Моль, что она сохранит тайну, насильно ей навязанную? Если вы не согласитесь на открытое венчание, общество гораздо дольше станет заниматься этим неравным браком. Следует объявить все сразу, чтобы не оставалось никаких подозрений на какую-либо тайну.

- Это верно, - сказал маркиз задумчиво. - При такой системе разговор об этой свадьбе через три дня покажется болтовней пустословов. Надо будет воспользоваться какой-нибудь важной антиякобинской мерой правительства, чтобы под ее прикрытием все уладить.

Два или три друга господина де Ла Моля были одного мнения с аббатом Пираром. По их мнению, самым большим препятствием являлся решительный характер Матильды. Но после всех этих прекрасных рассуждений маркиз все же не мог примириться с мыслью, что его дочь должна будет отказаться от права на табурет.

Он старался припомнить всевозможные хитрости и проделки, бывшие в ходу во время его молодости. Уступить необходимости - бояться закона, казалось ему нелепым и позорным для человека его положения. Теперь он дорого платил за свои волшебные мечты, которые он лелеял в течение десяти лет насчет будущности этой любимой дочери.

"Кто мог бы это предвидеть? - думал он. - Девушка с таким гордым характером, с таким возвышенным умом, гордящаяся еще больше меня своим именем, руку ее у меня уже давно просили самые знатные люди Франции!"

Приходится отказаться от всякого благоразумия. Этому веку точно предназначено все смешать! Мы идем к хаосу.

Le prefet cheminant sur son cheval se disait: Pourquoi ne serais-je pas ministre, president du conseil, duc? Voici comment je ferais la guerre. Par ce moyen je jetterais les novateurs dans les fers.

1 Префект ехал верхом и рассуждал сам с собой: "Почему бы мне не стать министром, председателем совета, герцогом? Войну я бы стал вести вот каким образом. А вот как бы я заковал в кандалы всяких охотников до нововведений.

Никакие доводы не могут уничтожить власть десятилетних восхитительных мечтаний. Маркиз находил неблагоразумным сердиться, но не мог решиться на прощение. "Если бы этот Жюльен мог умереть случайно", - думал он иногда. Таким образом, его опечаленное воображение утешалось самыми нелепыми химерами. И они парализовали влияние всех мудрых увещеваний аббата Пирара. Прошел целый месяц, не приведя ни к какому решению.

В этом семейном деле, как и в политических делах, у маркиза являлись блестящие мысли, которыми он увлекался в течение трех дней. Тогда всякий другой план не нравился ему, потому что опирался на благоразумные основания, а ему нравились только те основания, которые поддерживали его излюбленный план. В продолжение трех дней он работал с увлечением и пылом настоящего поэта над тем, чтобы довести дело до известного положения; но на следующий день он уже не думал об этом больше.

Сначала Жюльена огорчала медлительность маркиза; но через несколько недель он наконец понял, что господин де Ла Моль не знал, на что решиться.

Госпожа де Ла Моль и весь дом предполагали, что Жюльен отправился в провинции по делам управления имениями. Он скрывался в приходе аббата Пирара и видался с Матильдой почти ежедневно; последняя каждое утро проводила около часу со своим отцом, но иногда они целыми неделями не касались дела, занимавшего их мысли.

- Я не хочу знать, где находится этот господин, - сказал ей однажды маркиз.- Перешлите ему это письмо.

"Имения в Лангедоке приносят 20 600 франков. Я даю 10 600 франков моей дочери и 10 000 франков господину Жюльену Сорелю. Разумеется, я отдаю и самые имения. Прикажите нотариусу приготовить два акта дарственной записи и принести их завтра мне; после этого все отношения между нами должны прекратиться. О сударь, мог ли я ожидать всего этого?

Маркиз де Ла Моль".

- Благодарю вас, благодарю вас очень, - сказала Матильда весело. - Мы поселимся в замке Эгильон, между Аженом и Мармандом. Говорят, что там так же красиво, как в Италии.

Этот дар чрезвычайно удивил Жюльена. Он уже не был тем суровым и сдержанным человеком, каким мы его знали. Судьба его сына поглощала заранее все его мысли. Это неожиданное и значительное состояние для человека, столь неимущего, еще усилило его честолюбие. Теперь у него вместе с женой было тридцать шесть тысяч ливров ренты. Что касается Матильды, то все ее чувства были поглощены исключительно обожанием мужа, как она с гордостью называла теперь Жюльена. Ее единственным и великим честолюбием было теперь заставить признать ее брак. Она постоянно превозносила теперь свое высшее благоразумие, выразившееся в том, что она связала свою судьбу с человеком выдающимся. Личные достоинства не выходили у нее теперь из головы.

Очень краткие свидания, множество дел, минуты, которые уделялись разговорам о любви, дополняли прекрасный эффект мудрой политики, когда-то изобретенной Жюльеном.

Матильда наконец стала негодовать на то, что ей приходится так мало видеть человека, которого она действительно полюбила.

В минуту досады она написала отцу, начав свое письмо словами Отелло:

"Что я предпочла Жюльена всем преимуществам, которые общество предоставляет дочери господина де Ла Моля, выбор мой доказывает ясно. Для меня не существуют тщеславные и мелкие удовольствия. Вот уже скоро шесть недель, как я живу в разлуке с мужем. Этого достаточно, чтобы доказать вам мою почтительность. До следующего четверга я покину родительский дом. Ваши благодеяния обогатили нас. Никто не знает моей тайны, кроме уважаемого аббата Пирара. Я отправлюсь к нему; он обвенчает нас, и через час после обряда мы уже будем на пути в Лангедок и появимся в Париже только согласно вашим приказаниям. Но мое сердце скорбит при мысли, что все это послужит содержанием для пикантных анекдотов на мой счет и на ваш. Эпиграммы пошлой публики заставят, пожалуй, нашего храброго Норбера затеять ссору с Жюльеном. Я знаю, что в этом случае я не смогу оказать на него никакого влияния. В его душе возмутится вся гордость оскорбленного плебея. Заклинаю вас на коленях, дорогой отец! Приезжайте на мою свадьбу в церкви аббата Пирара в следующий четверг. Это смягчит ехидство анекдотов и отведет опасность от жизни вашего единственного сына, и жизни моего мужа. "

Это письмо привело душу маркиза в необычайное смущение. Итак, следовало на что-то решиться. Все мелкие привычки, все обычные друзья его потеряли свое влияние.

В этих странных обстоятельствах вдруг проявились главные черты характера маркиза, запечатленные событиями его молодости. Несчастья эмиграции заставили работать воображение маркиза. После того как он в течение двух лет наслаждался громадным состоянием и всеми придворными отличиями, 1790 год бросил его в бедственные перепетии эмиграции. Это суровое воспитание изменило душу двадцатидвухлетнего юноши. В глубине души он довольно равнодушно относился к своему теперешнему богатству. Но воображение, охранявшее его душу от отравы золотом, заставляло его безумно желать знатного титула для своей дочери.

В продолжение шести истекших недель маркиз, движимый скорее капризом, пожелал обогатить Жюльена; бедность казалась ему недостойной, позорной для него, господина де Ла Моля, невозможной для мужа его дочери; он швырял деньгами. На следующий день его воображение отвлеклось в другую сторону, и он начал мечтать, что Жюльен поймет немую мольбу этой щедрости, переменит имя, удалится в Америку, напишет Матильде, что он умер для нее. Господин де Ла Моль воображал себе это письмо уже написанным и следил за впечатлением, какое оно произведет на его дочь.

В один прекрасный день, когда реальное письмо Матильды вывело его из этих пылких грез, маркиз после долгих размышлений, как заставить исчезнуть или умереть Жюльена, начал придумывать, как создать ему блестящую карьеру. Он даст ему имя одного из своих владений; почему бы ему не передать и свое звание? Герцог де Шон, его тесть, не раз говорил ему после смерти своего единственного сына, убитого в Испании, что он передаст свой титул Норберу.

"Нельзя отказать Жюльену в известной способности к делам, в смелости, пожалуй, даже в блеске, - говорил себе маркиз. - Но в глубине его натуры мне чудится что-то жуткое. Такое впечатление он производит на всех, значит, действительно что-то есть. (Чем труднее было определить это "что-то", тем более пугало оно воображение старого маркиза.)

Моя дочь выразила это очень ловко на днях (в уничтоженном письме):

"Жюльен не пристал ни к одному салону, ни к какой партии. Он не позаботился прибрести себе никакой поддержки против меня, ни малейшей помощи, если я его покину. Но разве это из-за незнания теперешнего состояния общества. Несколько раз я говорила ему: самая верная и выгодная кандидатура создается в салонах.

Нет, он не обладает лукавством и пронырливостью прокурора, не теряющего ни одной минуты времени, ни одной возможности. Этот человек совсем не в духе Людовика XI. С другой стороны, я наблюдаю в нем совсем не великодушные принципы. Не понимаю его. Быть может, он усвоил себе эти принципы, чтобы обуздывать свои страсти?

Одно, впрочем, несомненно: он не выносит презрения, и я играю на этом.

У него нет почтения к высокому происхождению. Правда, он инстинктивно уважает нас. В этом он неправ; но, в конце концов, семинарист должен бы жаждать только денег и наслаждений. Он же, наоборот, ни за что в мире не снесет презрения"".

Взволнованный письмом дочери, господин де Ла Моль решил, что надо прийти к какому-нибудь исходу: "Вот в чем главный вопрос: дерзость Жюльена, быть может, дошла до того, что он начал ухаживать за моей дочерью, зная, что я ее люблю больше всего и что у меня сто тысяч экю ренты?

Матильда уверяет меня в противном. Нет, господин Жюльен, вот вопрос, который я хотел бы хорошенько себе выяснить.

Что это, настоящая слепая любовь? Или только гнусное желание добиться хорошего положения? Матильда проницательна, она почувствовала в самом начале, что это подозрение может его погубить в моих глазах, и вот почему она призналась: я первая полюбила его.

Могла ли забыться девушка с таким гордым характером до того, чтобы делать ему авансы. Пожимать ему руку вечером в саду, - какой ужас! Точно у нее не было тысячи других средств, более достойных, показать ему, что она его отличает.

Кто оправдывается, тот выдает себя; я не верю Матильде. "

В этот день рассуждения маркиза были решительнее, чем когда-либо. Но привычка одержала верх, он решил воспользоваться временем и написать дочери, ибо переписка шла в особняке все время из комнаты в комнату. Господин де Ла Моль не осмеливался обсуждать с маркизой этот вопрос с глазу на глаз. Он боялся, что в конце концов пойдет на неожиданные уступки.

"Остерегайтесь наделать новых безумств; я посылаю патент гусарского поручика кавалеру Жюльену Сорелю де Ла Берне. Видите, что я делаю для него! Не раздражайте меня, не спрашивайте меня. Пусть он отправляется в этот же день в Страсбург, где стоит его полк. Вот чек моего банкира. Требую послушания!"

Любовь и радость Матильды были безграничны; она захотела воспользоваться победой и ответила немедленно:

"Господин де Ла Берне был бы у ваших ног вне себя от благодарности, если бы знал все, что вы соблаговолили сделать для него. Но при всем своем великодушии мой отец забыл обо мне; честь вашей дочери в опасности. Достаточно малейшей нескромности, чтобы навсегда запятнать ее, и двадцать тысяч экю ренты не помогут. Я не пошлю патента Берне, пока вы не дадите мне слова, что в течение следующего месяца моя свадьба публично состоится в Виллекье. Вскоре после этого события, которое я умоляю вас не откладывать, ваша дочь сможет появиться в обществе только под именем госпожи де Ла Берне. Как я благодарю вас, дорогой отец, что вы избавили меня от имени Сорель" и так далее и так далее.

Ответ был неожиданным.

"Повинуйтесь, или я откажусь от всего. Трепещите, юная сумасбродка. Я еще не знаю совсем вашего Жюльена, да и вы сами знаете это еще меньше меня. Пусть он едет в Страсбург и старается держать себя как следует. Я извещу о своей воле через две недели".

Решительный тон этого ответа изумил Матильду. Я не знаю Жюльена - эти слова повергли ее в задумчивость, принявшую самую радужную окраску; однако она приняла все это за истину.

"Ум моего Жюльена не мог облечься в пошлую салонную форму, и мой отец не верит в его превосходство именно из-за того, что доказывает его исключительность.

Во всяком случае, если я не покорюсь этому капризу, может случиться публичный скандал; огласка дурно повлияет на мое положение в свете и сделает меня менее привлекательной в глазах Жюльена. Огласка. повлечет за собой бедность в течение лет десяти; а безумство выйти замуж за человека только ради его личных достоинств может избавить от насмешек только блестящее состояние. Если я буду жить вдали от отца, то в его возрасте он легко может забыть обо мне. Норбер женится на ловкой и милой женщине, ведь Людовик Четырнадцатый к старости был обольщен герцогиней Бургундской. "

Она решила повиноваться, но воздержалась от того, чтобы показать последнее письмо Жюльену; дикость его характера могла толкнуть его на какое-либо безумство.

Вечером, когда она объявила Жюльену, что он гусарский поручик, его радость не знала пределов. Можно было представить себе ее, зная, как он был честолюбив всю свою жизнь, а теперь еще к этому прибавилась безумная страсть к будущему сыну. Перемена имени поразила его, как удар грома.

"Итак, - думал он, - мой роман закончен, и этим я обязан только самому себе. Я сумел заставить полюбить себя эту гордячку, - добавил он, глядя на Матильду, - ее отец не может жить без нее, а она без меня".

Mon Dieu, donnez-moi la mediocrite.

1 Даруй мне, Господи, посредственность.

Жюльен погрузился в глубокую задумчивость; он едва отвечал на проявления нежности Матильды. Он был мрачен и сосредоточен. Никогда еще не казался он Матильде таким значительным, таким обаятельным. Она боялась, как бы его чрезмерная гордость не повредила положению вещей.

Почти каждое утро она видела, как аббат Пирар приезжал в особняк. Разве не мог Жюльен через него узнать о намерениях ее отца? Разве маркиз не мог ему написать сам под влиянием минутного каприза? Как же объяснить суровый вид Жюльена после такой счастливой новости? Она не осмеливалась спросить его об этом.

Она не осмеливалась! Она, Матильда! С этой минуты к ее чувству к Жюльену прибавилось что-то новое, неопределенное, похожее на страх. Эта сухая душа познала всю страсть, возможную в существе, воспитанном среди излишков цивилизации, которыми так восхищается Париж.

На другой день, очень рано, Жюльен явился к аббату Пирару. Во двор въехал старый, ветхий экипаж, нанятый на соседней почтовой станции.

- Такой экипаж теперь вам не подходит, - заметил ему суровый аббат ворчливо. - Вот двадцать тысяч франков, которые дарит вам господин де Ла Моль; он предлагает вам истратить их в течение года, стараясь, однако, не давать поводов для насмешек.

Священнику казалось, что в такой большой сумме, отпущенной юноше, заключается лишь повод грешить.

- Маркиз прибавляет: господин Жюльен де Ла Берне как бы получил эти деньги от своего отца, называть его, впрочем, бесполезно. Господин де Ла Берне найдет, вероятно, нужным сделать подарок господину Сорелю, плотнику в Верьере, который заботился о нем в детстве. Я могу взять это поручение на себя, - продолжал аббат. - Мне удалось наконец убедить господина де Ла Моля пойти на соглашение с этим иезуитом аббатом Фрилером. Его влияние, по-видимому, слишком сильно для нас. Одним из условий сделки будет признание вашего знатного происхождения этим человеком, который вертит всем Безансоном.

Жюльен не мог сдержать своего восторга, он обнял аббата; наконец-то его признали.

- Фи! - сказал аббат Пирар, отталкивая его. - Что это за светское тщеславие. Что касается Сореля и его сыновей, я предложу им от моего имени ежегодную пенсию в пятьсот франков, которая будет выплачиваться каждому из них, пока я буду ими доволен.

К Жюльену уже снова вернулись его холодность и сдержанность. Он поблагодарил аббата в выражениях неопределенных и ни к чему не обязывающих. "Возможно и в самом деле, - думал он, - что я оказался бы незаконным сыном какого-нибудь сановника, сосланного в наши горы грозным Наполеоном? - С каждой минутой эта мысль начинала ему казаться все правдоподобнее. - Моя ненависть к моему отцу как бы доказательство. В таком случае я уже не такое чудовище!"

Через несколько дней после этого монолога Пятнадцатый гусарский полк, один из самых блестящих во всей французской армии, заканчивал смотр на плацу города Страсбурга. Господин кавалер де Ла Берне гарцевал на самой прекрасной лошади в Эльзасе, обошедшейся ему в шесть тысяч франков. Он был сразу произведен в поручики, не будучи никогда подпоручиком - разве только в полковых списках, о которых никогда не слыхал.

Его бесстрастный вид, суровый, почти злой взгляд, бледность, невозмутимое хладнокровие с первого же дня начали создавать ему репутацию. Вскоре его тактичная учтивость, его искусство в стрельбе и фехтовании, выказанные им без всякого хвастовства, уничтожили желание подсмеиваться на его счет. После пяти или шести дней колебаний общественное мнение полка высказалось в его пользу. "В этом юноше, - говорили пожилые добродушные офицеры, - есть все, кроме молодости".

Из Страсбурга Жюльен написал господину Шелану, бывшему верьерскому священнику, достигшему теперь самой преклонной старости.

"Вы узнаете с радостью, в которой я не сомневаюсь, о событиях, заставивших моих родных обогатить меня. Посылаю вам пятьсот франков, которые прошу раздать негласно, не упоминая о моем имени, таким же несчастным беднякам, каким я был когда-то и которым вы, наверное, теперь помогаете, как когда-то помогали мне".

Жюльен был пьян от честолюбия, но не тщеславия; тем не менее он успевал уделять много внимания своему внешнему виду. Его лошади, мундиры, ливреи его слуг сделали бы честь любому английскому дворянину. Едва став поручиком, по протекции, чуть ли не два дня назад, он уже высчитал, что, для того чтобы командовать полком в тридцать лет, как это случалось всем великим генералам, в двадцать три надо быть чем-либо повыше поручика. Он думал только о славе и о своем сыне. В разгар честолюбивых мечтаний его внезапно вернуло к действительности прибытие молодого лакея из особняка де Ла Моля, присланного к нему нарочным.

"Все погибло, - писала ему Матильда. - Приезжайте как можно скорее, бросайте все, дезертируйте, если понадобится. Как только приедете, ожидайте меня в экипаже возле калитки в саду дома такого-то. Я выйду к вам поговорить; быть может, я смогу вас ввести в сад. Все погибло, и я боюсь, что безвозвратно; рассчитывайте на меня, я буду тверда и предана вам в несчастье. Я люблю вас".

Через несколько минут Жюльен уже получил от полковника отпуск и мчался из Страсбурга во весь дух; но страшное беспокойство, пожиравшее его, не позволило ему скакать верхом после Меца. Он нанял почтовый экипаж и почти с невероятной быстротой домчался к означенному месту у калитки дома де Ла Моля. Калитка отворилась, и через мгновение Матильда, забыв все приличия, бросилась к нему в объятия. К счастью, было только пять часов утра и на улице ни души.

- Все погибло. Мой отец, опасаясь моих слез, уехал в ночь на четверг. Куда? Этого никто не знает. Вот его письмо; читайте.

И она села в экипаж вместе с Жюльеном.

"Я мог бы все простить, кроме намерения обольстить вас ради вашего богатства. Вот, несчастная моя дочь, ужасная истина. Даю вам честное слово, что никогда не соглашусь на брак ваш с этим человеком. Я обеспечу ему десять тысяч годового дохода, если он согласится поселиться где нибудь вне Франции или всего лучше в Америке. Прочтите письмо, полученное мною в ответ на мою просьбу сообщить о нем некоторые сведения. Негодяй сам предложил написать госпоже де Реналь. Никогда не прочту больше ни одной строки от вас об этом человеке. Мне опротивел и Париж, и вы. Советую вам сохранить в глубокой тайне то, что должно совершиться. Откажитесь от низкого человека, и вы снова обретете отца".

- Где письмо госпожи де Реналь? - холодно спросил Жюльен.

- Вот оно. Я не хотела тебе его показывать, пока не подготовила тебя.

"Мой долг перед религией и нравственностью обязывает меня, сударь, к тягостному поступку, который я намерена совершить; правило, в сущности непогрешимое, повелевает мне в эту минуту повредить моему ближнему, но для того, чтобы избежать еще большего скандала. Скорбь, которую я испытываю, должна быть подавлена чувством долга. Совершенно верно, сударь, поведение лица, относительно которого вы просите меня сказать всю правду, могло казаться необъяснимым, даже честным. Частью из осторожности, частью из требований религии от нас скрыли действительность или представили ее в ином свете. Но, в сущности, поведение, о котором вы желаете знать, было достойно величайшего осуждения - больше, чем я могу высказать. Бедность и жадность заставили этого человека при помощи лицемерия и обольщения несчастной и слабой женщины пробить себе дорогу. Мой тяжкий долг вынуждает меня также прибавить, что я уверена в полном отсутствии религиозных принципов у господина Ж. Говоря по совести, я должна сознаться, что для него одним из способов добиться успеха является обольщение женщины, которая пользуется в доме наибольшим влиянием. Он прикрывается видимым бескорыстием и романтическими фразами, между тем у него одна цель - прибрести возможность завладеть хозяином дома и его состоянием. Повсюду за собой он оставляет раскаяние и вечные сожаления".

Это письмо, чрезвычайно длинное и размытое слезами, было написано, несомненно, рукою госпожи де Реналь; и написано против обыкновения даже с большим старанием.

- Я не могу порицать господина де Ла Моля, - сказал Жюльен, окончив чтение. - Он справедлив и благоразумен. Какой бы отец согласился отдать свою любимую дочь за подобного человека! Прощайте!

Жюльен выскочил из экипажа и побежал к своей почтовой карете, стоявшей в конце улицы. Матильда, которую он, казалось, забыл, сделала несколько шагов вслед за ним; но торговцы, хорошо ее знавшие и высыпавшие на пороги своих лавчонок, заставили ее стремительно вернуться в сад.

Жюльен направился в Верьер. Он ехал так быстро, что не мог написать Матильде, как намеревался, у него выходили на бумаге одни непонятные каракули.

В Верьер он приехал в воскресенье утром. Он пошел к оружейнику, который рассыпался перед ним, поздравляя его с блестящей карьерой. Это была местная новость.

Жюльену с большим трудом удалось растолковать, что ему нужна пара пистолетов. По его просьбе оружейник зарядил их.

В это время прозвучали три удара колокола. Это сигнал во французских деревнях, возвещающий непосредственное начало мессы вслед за утренним звонком.

Жюльен пошел в новую верьерскую церковь. Все высокие окна здания были завешены пунцовыми занавесками. Жюльен очутился в нескольких шагах позади скамьи госпожи де Реналь. Ему показалось, что она усердно молится. При виде этой женщины, так любившей его, руки Жюльена задрожали так сильно, что он думал отказаться от своего намерения. "Я не могу, - говорил он сам себе, - физически не могу".

В этот момент мальчик, помогавший при богослужении, зазвонил в колокольчик перед выносом Святых Даров. Госпожа де Реналь наклонила голову, и на минуту ее лицо почти совсем скрылось в складках шали. Жюльен видел ее уже не так хорошо. Он выстрелил в нее, и промахнулся; выстрелил второй раз - она упала.

Ne vous attendez point de ma part a de la faiblesse. Je me suis venge. J'ai merite la mort, et me voici. Priez pour mon ame.

1 Не думайте, я не проявлю малодушия: я отомстил за себя. Я заслуживаю смерти, вот я, берите меня. Молитесь о моей душе.

Жюльен стоял неподвижно, ничего не видя. Когда он немного пришел в себя, он заметил, что все молящиеся бегут из церкви; даже священник вышел из алтаря. Жюльен пошел довольно медленно за несколькими женщинами, которые убегали с криками. Одна женщина, обгоняя остальных, сильно толкнула его, он упал. Ноги его запнулись за стул, опрокинутый в толпе; поднимаясь, он почувствовал, что его схватили за шиворот. Перед ним стоял жандарм в парадной форме. Машинально Жюльен хотел выхватить свои пистолеты, но второй жандарм скрутил ему руки.

Его отвели в тюрьму. Ввели в комнату, надели на руки кандалы и оставили одного; дверь заперли двойным замком. Все это произошло очень быстро, не произведя на него никакого впечатления.

"Ну вот и конец, - проговорил он громко, приходя в себя.- Да, через две недели смерть на гильотине. или самоубийство здесь".

Его рассуждения не шли дальше этого; ему казалось, что голова его сжата точно тисками. Он оглянулся, не держит ли его кто-нибудь. Через несколько мгновений он впал в глубокий сон.

Госпожа де Реналь была ранена несмертельно. Первая пуля прострелила ей шляпу; когда она обернулась, раздался второй выстрел. Пуля задела ей плечо, что всего удивительнее - отскочила от плечевой кости, сломав ее, и попала в готическую колонну, от которой откололся большой кусок.

Когда после долгой и мучительной перевязки хирург, человек серьезный, сказал госпоже де Реналь: "Я ручаюсь за вашу жизнь, как за свою собственную", - она была глубоко огорчена.

Уже давно она страстно стремилась к смерти. Письмо господину де Ла Молю, внушенное ей ее исповедником, было последним ударом для нее, сломленной постоянными страданиями. Она страдала от отсутствия Жюльена; она называла это раскаянием. Ее духовник, молодой священник, ревностный и добродетельный, недавно приехавший из Дижона, не ошибался на этот счет.

"Умереть вот так, но не от собственной руки не будет грехом, - думала госпожа де Реналь. - Быть может, Господь простит мне, что я радуюсь своей смерти". И не смела прибавить: "А умереть от руки Жюльена - это ли не верх блаженства!"

Едва она избавилась от присутствия хирурга и всех своих друзей, сбежавшихся к ней, она велела позвать Элизу, свою горничную.

- Тюремщик, - сказала она ей, сильно покраснев, - человек очень жестокий. Без сомнения, он будет его мучить, думая, что делает этим мне приятное. Эта мысль для меня невыносима. Не могли бы вы сходить туда и передать, как бы от себя, тюремщику этот сверток с несколькими золотыми? Скажите ему, что религия не разрешает дурно обращаться с заключенными. Главное же, чтобы он не вздумал болтать об этих деньгах.

Этому обстоятельству Жюльен был обязан человеколюбием верьерского тюремщика; это был все тот же господин Нуару, исполнительный чиновник, которого, как мы видели, так напугал приезд господина Аппера.

В тюрьму явился судья.

- Я убил преднамеренно, - сказал ему Жюльен. - Я купил и велел зарядить эти пистолеты у такого-то оружейника. Статья тысяча триста сорок вторая уголовного свода не допускает иного толкования, я заслужил смерть и ожидаю ее.

Судья, удивленный подобной манерой отвечать, стал забрасывать его вопросами, надеясь, что обвиняемый запутается в своих ответах.

- Разве вы не видите, - сказал ему Жюльен, улыбаясь, - что я обвиняю себя, как вы только можете этого желать? Будьте спокойны, сударь, вы не упустите добычу, которую преследуете. Вы будете иметь удовольствие осудить меня. Избавьте меня от вашего присутствия.

"Мне остается выполнить еще одну повинность, - думал Жюльен, - надо написать мадемуазель де Ла Моль".

"Я отомстил, - писал он ей. - К несчастью, мое имя попадет в газеты и я не смогу исчезнуть из этого мира. Через два месяца я умру. Месть была жестока так же, как и горечь разлуки с Вами. С этой минуты я запрещаю себе писать Вам и произносить Ваше имя. Никогда не говорите обо мне даже с моим сыном; молчание - единственный способ почтить меня. Для большинства людей я останусь обыкновенным убийцей. Позвольте мне сказать истину в этот последний момент: Вы меня забудете. Эта ужасная катастрофа, о которой я Вам советую не заикаться никогда, ни одному живому существу, на несколько лет истощит всю романтичность и отважность Вашей души. Вы были созданы, чтобы жить среди средневековых героев; проявите их твердый характер. Пусть то, что должно произойти, свершится тайно, не компрометируя Вас. Укройтесь под чужим именем и не доверяйте никому. Если Вам понадобится помощь друга, завещаю Вам аббата Пирара.

Не говорите ни с кем другим, в особенности из людей Вашего круга: господами де Люзом, де Кейлюсом и т.п.

Год спустя после моей смерти выходите замуж за господина де Круазнуа. Я приказываю вам это как ваш муж. Не пишите мне ничего, я не буду отвечать. Я не так зол, как Яго, но скажу вам его словами: From this time forth I never will speack word (Отныне я не вымолвлю ни слова (англ.).).

Я не буду больше ни говорить, ни писать; Вам будут принадлежать мои последние слова, так же как и моя последняя любовь.

Только отправив это письмо, Жюльен немного пришел в себя и первый раз почувствовал себя глубоко несчастным. Каждая из его честолюбивых надежд отрывалась от его сердца этими ужасными словами: я умру. Смерть сама по себе не казалась ему ужасной. Разве вся его жизнь не была лишь долгим подготовлением к катастрофе, и он никогда не забывал о той, что считается самой страшной.

"Ну что ж! - думал он. - Если бы через два месяца мне пришлось драться на дуэли с человеком, прекрасно владеющим оружием, неужели я проявил бы малодушие постоянно думать об этом и робеть душой?"

Более часа он старался выяснить свое отношение к этому.

Когда он совершенно разобрался в своей душе и когда истина предстала перед ним так же ясно, как один из столбов его тюрьмы, он задумался о раскаянии.

"Зачем я стану раскаиваться? Меня жестоко оскорбили; я убил, я заслуживаю смерти, вот и все. Я умираю, покончив мои счеты с человечеством. Я не оставляю ни одного невыполненного обязательства, я никому ничего не должен: в моей смерти нет ничего позорного, кроме способа: впрочем, одного этого достаточно, чтобы опозорить меня в глазах верьерских буржуа; но что может быть презреннее их в интеллектуальном отношении! Мне остается одно средство заслужить уважение в их глазах: бросать в толпу золотые монеты, идя на казнь. Память обо мне, связанная с мыслями о золоте, останется для них лучезарной".

После этого рассуждения, показавшегося ему через минуту несомненным, Жюльен сказал себе: "Мне нечего больше делать на земле" - и крепко заснул.

Около девяти часов вечера тюремщик разбудил его, принеся ужин.

- Что говорят в Верьере?

- Господин Жюльен, я дал клятву пред Распятием в королевском суде в день вступления в эту должность, и эта клятва обязывает меня молчать.

Он молчал, но не уходил. Это пошлое лицемерие позабавило Жюльена. "Надо заставить его, - подумал он, - подольше дожидаться пяти франков, за которые он хочет продать мне свою совесть".

Когда тюремщик увидел, что ужин кончается без возобновления попыток соблазнить его, он с притворным добродушием сказал:

- Моя симпатия к вам, господин Жюльен, заставляет меня сказать вам, хотя это и против интересов правосудия, так как может вам пригодиться для защиты. Господин Жюльен - вы добрый малый и будете очень довольны, если я вам скажу, что госпоже де Реналь лучше.

- Как! Она не умерла? - воскликнул Жюльен вне себя.

- Как! Вы ничего не знали? - сказал тюремщик с глупым видом, который вскоре перешел в выражение радостной алчности. - Господину Жюльену следовало бы дать что-нибудь хирургу, который по закону должен молчать. Но, чтобы угодить вам, я отправился к нему, и он мне все рассказал.

- Словом, рана не смертельна? - спросил его Жюльен с нетерпением. - Ты мне за это отвечаешь жизнью?

Тюремщик, великан шести футов росту, испугался и попятился к двери. Жюльен увидел, что он так ничего не добьется, сел на место и бросил Нуару золотой.

По мере того как из рассказа этого человека выяснялось, что рана госпожи де Реналь не опасна, он почувствовал, что слезы подступают у него к глазам.

Стендаль - Красное и черное (Le Rouge et le Noir). 8 часть., читать текст

См. также Стендаль (Stendhal) - Проза (рассказы, поэмы, романы . ) :

Красное и черное (Le Rouge et le Noir). 9 часть.

- Уходите! - вдруг сказал он. Тюремщик повиновался. Едва закрылась за .

Люсьен Левен (Красное и белое). 1 часть.

Перевод Б. Лифшица ПРЕДИСЛОВИЕ Однажды человек, страдавший лихорадкой.

Если вам принадлежат права на какие-либо из материалов и вы не желаете, чтобы они были на нашем блоге, свяжитесь с нами, и мы немедленно их удалим!

При использовании материалов сайта, будь то Стихи, Проза (рассказы, поэмы, повести, новеллы) и т.д. активная ссылка на poesias.ru обязательна!!

Все права на тексты принадлежат только их правообладателям!!

Источник:

poesias.ru

Le Rouge Et Le Noir в городе Брянск

В представленном интернет каталоге вы всегда сможете найти Le Rouge Et Le Noir по разумной цене, сравнить цены, а также посмотреть похожие книги в группе товаров Литература на иностранных языках. Ознакомиться с характеристиками, ценами и рецензиями товара. Доставка товара осуществляется в любой населённый пункт РФ, например: Брянск, Ульяновск, Курск.