Каталог книг

Оден У. Застольные беседы с Аланом Ансеном

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Оден У. Застольные беседы с Аланом Ансеном Оден У. Застольные беседы с Аланом Ансеном 340 р. В магазин >>
Застольные беседы с Аланом Ансеном Застольные беседы с Аланом Ансеном 414 р. В магазин >>
Хэзлитт У. Застольные беседы Хэзлитт У. Застольные беседы 1363 р. В магазин >>
Застольные беседы Застольные беседы 333 р. В магазин >>
Застольные беседы Застольные беседы 1900 р. В магазин >>
Дарья Нестерова Застольные песни Дарья Нестерова Застольные песни 29 р. В магазин >>
Громова Н.А. Скатерть Лидии Либединской Громова Н.А. Скатерть Лидии Либединской 349 р. В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать и скачать книгу Уистен Оден - Застольные беседы с Аланом Ансеном бесплатно

Оден У. Застольные беседы с Аланом Ансеном Уистен Оден - Застольные беседы с Аланом Ансеном

  • Скачать
  • Отрывок

Уистен Хью Оден

Книга содержит запись бесед англо-американского поэта и философа У. Х. Одена (1907–1973) с его студентом, а впоследствии и другом, поэтом Аланом Ансеном. «Застольные беседы» Одена с Ансеном происходили в 1946–1947 гг., когда Оден читал курс лекций о Шекспире в нью-йоркской Новой школе социальных исследований. Впрочем, Шекспир – не единственный герой бесед с Оденом. В театре теней оденовского воображения мы увидим поэтов и политиков, безвестных полицейских и знаменитых распутников. Ироничная, подчас шокирующая откровенность и блестящий ум Одена сообщают книге особую пряность.

Осенью 1946 года Уистен Хью Оден читал курс лекций в нью-йоркской Новой школе социальных исследований. На дополнительный дневной семинар к нему пришел молодой человек, выпускник Гарварда и поклонник творчества поэта. Звали молодого человека Алан Ансен.

Источник:

knignik.net

Застольные беседы с Аланом Ансеном

Застольные беседы с Аланом Ансеном (У. Х. Оден, 1990)

Книга содержит запись бесед англо-американского поэта и философа У. Х. Одена (1907–1973) с его студентом, а впоследствии и другом, поэтом Аланом Ансеном. «Застольные беседы» Одена с Ансеном происходили в 1946–1947 гг., когда Оден читал курс лекций о Шекспире в нью-йоркской Новой школе социальных исследований. Впрочем, Шекспир – не единственный герой бесед с Оденом. В театре теней оденовского воображения мы увидим поэтов и политиков, безвестных полицейских и знаменитых распутников. Ироничная, подчас шокирующая откровенность и блестящий ум Одена сообщают книге особую пряность. Текст дополняют подробные комментарии.

Оглавление
  • От переводчика
  • Уистен Хью Оден. Застольные беседы с Аланом Ансеном

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Застольные беседы с Аланом Ансеном (У. Х. Оден, 1990) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Уистен Хью Оден

Застольные беседы с Аланом Ансеном

Оден пригласил меня на чашку кофе к себе домой, на Корнелиа-стрит 7, 4E <1>. Обстановка: в передней – раковина, плита и огромная деревянная столешница. В большой комнате – два глубоких уютных кресла, обитых коричневым бархатом, между ними – журнальный столик. Койка, застеленная голубым одеялом. Ряд книг на длинной полке. Среди них – многотомный Оксфордский словарь английского языка. На мое предложение вытереть кофейную посуду Оден отвечает отказом – это не к спеху.

Я переехал с Пятьдесят седьмой <2>. Слишком дорого. Один мой студент из Беннингтона, у которого, кажется, шашни с комендантом дома, предложил мне эту квартиру. В следующем году я получу профессорскую должность имени Чарлза Элиота Нормана в Гарварде-12 тысяч долларов в год <3>. А теперь я покажу вам портреты моей первой большой любви.

Кто-то из участников спектакля «Волны»?

Оден с притворным возбуждением роется в книгах, наконец открывает одну из них и показывает мне картинки, на которых изображены насосные установки. Оказывается, он привез эти книги с картинками из родного Бирмингема, когда последний раз был в Англии. Он признается, что испытывает глубокую привязанность к насосным установкам и отлично в них разбирается. Он показывает мне несколько иллюстраций из «Исландских легенд». Потом, широко улыбаясь, – несколько пейзажей и свои детские фотографии, а также книги о посещениях заброшенных шахт, принадлежащие перу перепуганных англичан ранневикторианской эпохи.

Тут вам хватит материала на целую книгу прозы.

Нет, не думаю. Мне кажется, литературная критика должна существовать в форме необязательной беседы. Хемингуэй <5>, например, чрезвычайно ограничен в своих возможностях. У него техника – для коротких рассказов, когда люди встречаются поздно вечером в баре, болтают и расходятся. А не для романа. Почему он не пишет рассказы о жизни богачей? Да, нас, наверное, ожидает ренессанс готического и барочного стилей в литературе. И уж конечно все зайдет слишком далеко. Но и Хемингуэя с нас достаточно. В конце концов, синтаксис Генри Джеймса <6>не так и сложен.

А что вы думаете о Джеймсе Фаррелле?

Фаррелл – это очень мрачно. Таких, как Стадс Лонигэн, надо убивать в детстве. Это весьма прискорбно, но когда у героя начисто отсутствует свобода воли, чтение становится невыносимо скучным. Фаррелл просто не умеет наблюдать. Поэтому весь замечательный материал, который можно было собрать о Чикаго, пошел псу под хвост. Стадс Лонигэн не совершил ни одного интересного поступка, ничего, чтобы помочь себе. Конечно, Фаррелл написал своего Лонигэна в пику рассказам из «Сатердей ивнинг пост», в которых главные герои демонстрировали почти бесконечную свободу воли. Но даже если такой герой, как Лонигэн, существует в природе, это еще не значит, что его надо воспроизводить на бумаге. Правда, неограниченная свобода – тоже не дело.

Вы знаете, я был несколько удивлен, когда узнал, что вы адаптировали для сцены «Герцогиню Мальфийскую». Есть ли там ваши собственные строки?

Нет, ничего в таком роде там нет. Я взялся за это только ради денег. Я не был режиссером – просто адаптировал текст. У них был хороший режиссер, такой джентльмен – но с хваткой. А потом он ушел оттуда. Актеров в наши дни надо держать в ежовых рукавицах. Они так ленивы. У театральных актеров нет профессиональной гордости. А ведь она есть даже у тех, кто находится ступенькой ниже, – у людей из мюзик-холлов, например, и даже у простых акробатов. С тех пор как актеры превратились в джентльменов, театр стал ни к черту…

Со времен Генри Ирвинга <9>.

Со времен Карла II… Эмпсон <10>как-то заметил, что английский театр пришел в упадок, как только из драмы исчезли побочные сюжетные линии. Интересно, почему они исчезли? Конечно, если сцена оформлена в реалистической манере, резкие повороты сюжета на ней невозможны. Кстати, Эмпсон – очень хороший критик. Он глубоко чувствует поэзию. Не в пример некоторым занудным авторам из «Сазерн ревью».

Джей Лафлин так рассказывал об Элизабет Бергнер. Она лежит в кровати в стеганой ночной кофточке и читает «Мальчика Давида» Барри. Воздев очи горе, она прижимает книгу к груди и произносит: «Это написал не Барри, это написал Господь». С самой Бергнер довольно легко, но о других я бы этого не сказал. Она, правда, позвякивает ложкой о чашку, когда размешивает чай. Канада Ли – он играл Босолу – просто невыносим. Он не понимает, что происходит. Я просил Джона Каррадайна произнести несколько строк, а он и говорит: «Я их произнесу, но прожить я их не смогу». С пьесами Ишервуда я не испытывал особых затруднений. С Дейм Мэй Уитти всегда было хорошо работать <11>.

«Рождественская оратория» была написана до «Зеркала и моря». Это – единственный случай, когда я напрямую работал с сюжетом из Священного писания. У меня тогда умерла мать <12>, и мне хотелось посвятить что-нибудь ее памяти. Я долго сомневался, в каком порядке расположить эти две вещи.

Вы знаете, представить Христа в искусстве все-таки невозможно. К старым мастерам мы просто привыкли и воспринимаем их автоматически, но в свое время их полотна, должно быть, казались современникам оскорбительными <13>. Хорошо, можно изобразить Его при рождении или после того, как Он умер. Еще, может быть, – после Вознесения. Но Христос исцеляющий? Или благословляющий? Попробуйте сделать это, и интерес зрителя немедленно переместится на людей, которые Его окружают. В подобных изображениях художник использует схему, но по завершении работы ты понимаешь, что перед тобой всего только схема. Двоякая природа Христа соответствует Сущности и Существованию.

А как же «Страсти по Матфею» Баха? По-моему, Иисус в сцене причастия вполне убедителен.

Да, но здесь идет прямое цитирование Евангелия, здесь дело в чувстве, которое рождает музыку, а не наоборот.

Если воспринимать Иисуса как миф, тогда Его можно представить средствами искусства. Посмотрите хотя бы на «Иисуса воскресшего» Микеланджело.

Да, если рассматривать Его как воплощение солнца. Иисус как миф нашел свое отражение не только у Микеланджело – возьмите Андреа дель Сарто, например. Конечно, Микеланджело начинал как платоник, но на закате жизни… Нет, святого невозможно изобразить в искусстве. Получается скучно. Святые – это ведь как герои рассказов «Сатердей ивнинг пост»: люди с бесконечной свободой воли. Вот почему дядя Том вышел таким скучным.

Вот уж неправда! А как насчет Толстого?

Он ведь не позволяет своим героям полностью превратиться в святых, не правда ли? Они у него только на пути к святости. У героев Достоевского первый признак святости – душевная болезнь. Она же спасает и Дон Кихота, который, безусловно, был святым. Апостол Павел проповедует как святой, но святого узнаешь не по словам, а по наитию.

Интересно, а вам нравятся труды казуистов?

Кардинал Ньюмен очень хорош: «Грамматика согласия», «Мысли об университете» и некоторые из «Проповедей» <14>.

Католики склонны преувеличивать его значение в ущерб другим замечательным авторам.

Некоторые католики вовсе не думают о нем так хорошо. Кардинал Маннинг <15>даже не считает его католиком. Ньюмен выступал против доктрин непогрешимости и непорочного зачатия.

Это и похоронило надежды на воссоединение церквей.

Надежды на воссоединение были похоронены после Ратисбонского собора 1541 года. Некоторые либеральные кардиналы предложили формулу примирения, однако папа заставил их замолчать. И это означало конец власти Собора. Это позор. Протестанты стали поборниками национальной идеи, в противоположность всемирной церкви. Поначалу католиков обвиняли в чрезмерной светскости. Что ж, это не страшно, таково общечеловеческое искушение. Но позже их невзлюбили за то, что они итальянцы и ирландцы.

Некоторые из их лучших представителей – англичане и немцы.

Да, но сами католики относятся к ним с большой суровостью. Знаете, они ненавидят Маритена <16>, но терпят его, потому что он так им необходим.

Вам нравятся стихи Брехта из его датского сборника: «Schlage keinen Nagel in die Wand»? [1]

Возможно, вам пришлась по душе «Dreigroschenoper»? [2]

Да, я видел ее в Берлине.

Полагаю, это сопровождалось беспорядками.

Нет, нацистов тогда почти не было видно. Уличные беспорядки с политической подоплекой начались только после выборов 32-го, когда нацисты получили так много мест в рейхстаге. В 1930-м они выглядели жалкими и собирали пожертвования на улицах.

Вас много читают в Германии?

Туда невозможно провезти книги. Несколько человек из русской зоны, с кем я состоял в переписке, попали в черные списки властей. Не потому, что они переписывались со мной, но это показывает, что происходит с людьми, обладающими обычными эстетическими интересами.

Я не знал, что вы преподавали в Беннингтоне.

Да, в течение одного семестра я заменял лектора, получившего стипендию Гуггенхайма. Сказать по правде, Беннингтон – сущий бордель. Однажды около одиннадцати вечера я услышал стук в дверь. В комнату вошла девушка и просто отказывалась уходить – настаивала, что останется на ночь. Нет, они чудесные девушки, все прекрасно. Но они болтают. Наутро они мчатся к телефону и рассказывают о проведенной ночи всем подряд. В былые времена люди говорили с большей неохотой, чем совершали поступки. Теперь же все наоборот.

Тут я поспешил откланяться.

11 декабря 1946

Я задержался после лекции и подошел к Одену, чтобы показать ему приобретенную мной в тот день книжку «Испытайте себя!» Кьеркегора.

Да, мне кажется, теперь у меня есть все его книги. Ну, если не считать нескольких назидательных трактатов, выпущенных малоизвестными издательствами, но не так уж мне и хочется их иметь. Почему бы нам не выпить?

Здорово. Как вы считаете, Шекспир согласился бы с вашей интерпретацией его произведений?

Какая разница – согласился или нет? Есть текст, и этого вполне достаточно. И вообще Шекспир писал «Генриха IV», преследуя две цели: показать молодому человеку «Сонетов», насколько опасен тип вроде принца Генри, и показать ему же, что такое по-настоящему главный герой. Ведь запоминается в конечном итоге не кто-нибудь, а Фальстаф!

У вас есть на примете какой-то бар?

Нет, мы пойдем ко мне домой.

Не хотелось бы выглядеть назойливым.

Но я ведь сам вас приглашаю. И потом, я все равно вас скоро прогоню, так что можете не беспокоиться. Я сейчас работаю над составлением антологии произведений Бэтжмена <18>. И еще я только что закончил свою книгу.

Да. Получилось страшно затянуто. Я еще не отошел от книги. Не знаю, как ее будут воспринимать в таком виде <19>.

Я был очень подавлен одной из ваших рецензий, я прочитал ее сегодня днем – на книгу мисс Фейр о Джерарде Мэнли Хопкинсе. Вы были исключительно добры, списав просчеты автора на несовершенство системы университетского образования.

Никогда не знаешь, что сказать, когда пишешь о книге, которая тебе не нравится. Писать длинную рецензию на плохую книгу – гиблое дело <20>. В таких случаях надо просто ее анонсировать – что она вышла – и, может быть, дать короткое резюме. Так что зря «Партизан ревью» уделяет так много внимания книгам, которые сами по себе незначительны. Конечно же, если бы представилась возможность сделать что-либо в духе «Платья», то есть провести глубокое исследование снискавшей известность, но оттого не менее скверной книги, тогда дело другое. То, как Уилсон изничтожил Мак-Лиша, свидетельствует о слишком большой работе, о чрезмерной заинтересованности <21>.

Мы заходим в квартиру Одена, и я замечаю новую тахту, обитую зеленым бархатом.

Вы читали «Религию и искусство» Вагнера?

Проза Вагнера мне кажется невыразимо скучной. Я прочитал эссе о евреях в музыкальной культуре и что-то о происхождении языка <22>. Как вам удалось через это продраться? В эссе о языке из «Оперы и драмы» полно Urelemente [3] – ужасный провал. Ему не хватает смирения. Даже Парсифаль и тот триумфатор. Он совершенно по-мирски становится королем, завоевывает чашу Грааля. Что вы будете пить – херес или красное? Я думаю, для этого времени больше подходит вино <23>.

Оден наполняет стаканы на четверть вином. В течение вечера он подливает себе вдвое чаще, чем мне <24>.

Очень странно, что тема денег не нашла должного отражения в американской литературе. Если ты писатель, ты не только должен знать толк в любовных историях, но и разбираться в меню и знать, что сколько стоит. Даже Фицджеральд <25>, хотя он и создает определенное настроение, не приводит фактов. Например, с какой выразительностью можно было бы показать, как финансовый кризис 30-х отразился на судьбах людей.

Но тогда мне непонятно, почему вы и Ишервуд с такой неприязнью отзывались о Троллопе <26>во время вашей поездки в Китай.

Видите ли, Троллоп не досконален в этих вещах. В известной степени он приукрашивал действительность. А вот Бальзак действительно великолепно писал о деньгах. Удивительно, насколько американцы стесняются говорить о денежных вопросах. Они вам скорее расскажут о своей сексуальной жизни – со всеми подробностями, кстати, – чем о том, сколько они получают. Они считают англичан скрытными, но первый вопрос, который англичане задают друг другу при встрече, это «Сколько ты зарабатываешь?». В прошлом году я впервые в жизни отправился к мисс Стерн, чтоб она высчитала мой подоходный налог. Так вот, когда она закончила, я пришел в ужас: она посчитала все, даже гонорары за фотографии. Я было подумал, что меня посадят. Нет, люди в Америке все-таки слишком много внимания уделяют деньгам. Как будто это сказочное золото.

Знаете, я рад, что мне пришлось зарабатывать себе на жизнь, когда я покинул колледж <27>. Если бы я был рантье – существует, между прочим, большая разница между доходами с земель и доходами с акций и недвижимости, – я бы ничего не делал. Вел бы беспутную жизнь и постоянно безобразничал. Рантье в Америке приходится нелегко. Он начинает пить. Вообще, ему лучше перебираться в Европу. Необходимость поставить соседей на место ведет к пьянству – чтобы произвести на них впечатление. Невообразимое количество американцев занимаются работой, которая кажется им скучной. Даже богач считает, что ему просто необходимо каждое утро спускаться вниз, в контору. Не потому, что ему это нравится, а потому, что он не знает, чем еще ему заняться. Хотя теперь я мечтаю, чтобы кто-то умер и оставил мне изрядное количество денег. Да, теперь мне необходим постоянный доход <28>.

У меня тоже есть склонность к паразитизму.

И вообще, я не понимаю, почему считается зазорным писать для массовых изданий, таких как журналы Генри Люса <29>или «Город и деревня». До тех пор, конечно, покуда они не вмешиваются в твои тексты. Конечно, они могут изменить пару слов, чтобы текст был более понятным. Это ничего не решает. А вот когда они просят изменить направление твоей мысли, это уже проституция. Тогда надо сразу уносить ноги. Я не переношу людей, которые просят меня продать им статью подешевле «ради общего дела». Продавать следует по высшей расценке. Иногда можно получить пятьсот долларов за заметку, которую сам ты считаешь ничтожной. И наоборот, иногда получаешь двадцать пять долларов за то, чему отдал массу энергии. Сказочное золото, сказочное золото…

На прошлой неделе я был в Вашингтоне – на съезде Национального союза англиканских ученых. Я состою в этой организации. У меня был доклад. За день мы успели прослушать умопомрачительное количество богослужений, четыре или пять. Вечерня была особенно ужасной. Вы представить себе не можете, но эта литургия сочинена была, верно, когда варвары стояли у ворот Рима.

Не думаю, что вы сочли ее совершенно неуместной.

Вы правы, хотя именно эта напасть сейчас вряд ли угрожает Вашингтону. Мир принуждает нас считаться с неоспоримыми доводами. Все же удивительно, насколько злыми могут быть языки у этих англиканских ученых. Почему, как вы думаете?

Может, это связано с грехом чревоугодия, который традиционно приписывают духовенству? У них нет другого выхода для энергии.

Да, наверное. Один из них воспринимал всякого, кто с ним не соглашался, как личного врага. Прямо как в учительской. Это напоминает мне оксфордских донов.

Знаете, однажды в Вашингтоне мне пришлось посетить Пентагон – это был случай прямо из Кафки. Так вот, когда я выходил через проходную наружу, меня остановил охранник и спросил: «Эй, а куда это вы направляетесь?» – «Я хочу выйти наружу», – ответил я. И он сказал: «А вы уже снаружи» <30>.

Это случилось до того, как вы отправились в Германию?

Нет, после. Я был изрядно напуган, мне даже снились кафкианские сны.

Дело в том, что во время войны на меня обратило пристальное внимание ФБР <32>. Кто-то там у них решил, что я шпион. И вот один фэбээровец мне говорит: «Вы ведь скандинав, не так ли?» Они там думали, что я только что с подводной лодки <33>. Этот фэбээровец был еще ничего. Он сказал: «Я увидел, как вы зашли в ресторан с книгой, и сердце у меня упало. Я решил, что вы проведете там несколько часов». – «Так почему вы не вошли вслед за мной?» – спросил я. «Не хотел вас смущать», – ответил он. Как это мило с его стороны, правда?

Перед тем как читать в Гарварде мое стихотворение, написанное по заказу «Фи-Бета-Каппа», я в течение пяти минут общался с Конантом. «Вот настоящий враг», – сказал я мысленно. Думаю, что обо мне он подумал так же. Конант – это такой принц Генри из «Генриха IV», олицетворение власти в чистом виде. Я ему подыграл, притворившись абсолютным циником по отношению к политике. Думаю, он не поверил.

Вы знаете, я все хотел его спросить, было ли решение сбросить атомную бомбу его решением. Рузвельт пообещал ученым, что бомбу не сбросят тайком. А потом Рузвельт умер, и все пошло к черту… Говорят, что именно Конант сказал последнее слово.

Если это так… Не знаю, увижу ли я его еще раз, но если увижу, вряд ли смогу разговаривать.

У меня другие чувства к нему. Если бы я тогда точно знал, что это он, я бы подошел и спросил: «Зачем ты это сделал, старая лиса?»

Я рассказал Одену о криминальной истории, которая случилась с моим приятелем.

Да, с полицией теперь надо поосторожнее. Им кругом мерещатся разгневанные и напуганные люди. Так что с ними надо быть наивным, притворяться другом. Но когда дело дойдет до деталей, не мешкать с фактами. Знаете, когда я получал бумаги, касающиеся моего гражданства <35>, меня спросили, не коммунист ли я. Потом задали вопрос о том, какую газету я читаю. Я мог бы ответить, что читаю «Таймс». А тот парень – ирландский католик – спросил о «Дейли уоркер». Не совсем честный вопрос. Я не постоянный читатель этой газеты, но все же ответил, что да, читаю «Дейли уоркер». Тогда он спросил, читал ли я Карла Маркса. «Да», – ответил я. После чего он спросил, произойдут ли, на мой взгляд, изменения в мире в ближайшие пятнадцать лет. Этот вопрос меня совершенно заинтриговал. А напоследок он спросил, не социалист ли я фабианского толка и не уличала ли моя жена меня в неверности.

Интересно, как бы повел себя в такой ситуации кто-нибудь хорошо осведомленный, но политически враждебный правительству.

О, надо было бы просто сослаться на соответствующие статьи в законе. Но этот человек был не дурак. Чего стоит один вопрос о фабианстве! Эти вопросы они задают на случай, если кто-нибудь сделает запрос в конгресс. Им нужно показать, что они отнеслись к делу добросовестно. Я поговорил потом с этим парнем. Он выпускник университета Нотр-Дам <36>.

Вы знаете, меня пугает легкость, с которой здесь, в Америке, люди совершают преступления. Достаточно просто выпить лишнего. Я даже себя могу представить здесь убийцей. В Англии ты чувствуешь социальные ограничения, которые сдерживают тебя. Но здесь – здесь с тобой может произойти все что угодно.

Я думаю, что вам следует ограничиться перочинным ножиком – как Гете, который ежедневно колол себя им.

(Улыбаясь.) В Гете мне очень многое не нравится, но иногда я узнаю себя в нем <37>.

Я недавно своими глазами видел, как на углу Двадцатой улицы и Пятой авеню полицейский застрелил человека. Я шел от Лексингтон-авеню. Это был грабитель, он ворвался в автобус и приставил пистолет к голове водителя. Но ему не повезло, потому что на перекрестке зажегся светофор и полицейский застрелил его прямо через стекло. Никто из пассажиров не пострадал. Но можно представить, как они натерпелись. Теперь, если у тебя в кармане больше одного доллара, на улицу после часа ночи лучше не показываться.

Около шести месяцев назад я был свидетелем вымогательства. Моего приятеля буквально приперли ножом к стенке. А денег у него не оказалось, и он телеграфировал мне, чтобы я одолжил ему. Конечно, я тут же выслал деньги по почте. Но их надо было получать лично, и когда мой приятель вошел на почту, он тут же перепрыгнул через стойку и заорал: «Вызывайте полицию!» Да, полицию надо вызывать сразу же.

Существует ли связь между «Виктором» и концовкой «Искушения святого Иосифа»?

Виктор был реальный человек. Иосиф – это я. Виктор учился со мной в одной школе: он рассылал анонимные письма. Он говорил нам, что уже это делал, вероятно надеясь, что никто его не заподозрит.

Или чтобы заслужить сочувствие. Миссис Виктор не была на вас очень сердита?

Не было никакой миссис Виктор. Я оберегаю Эдит Джи от всех пришельцев. Мне говорили, что я слишком жесток, но ведь все это правда. Я это видел. Но мое лучшее стихотворение никогда не было опубликовано. В нем говорится о светской моднице. Предметы на ее туалетном столике начинают с ней разговаривать. Она кончает жизнь самоубийством. Я показал стихи одной даме, и, прочитав, она тут же их разорвала. Не потому, что в стихотворении ей почудился какой-то намек, но потому, что она восприняла его как оскорбление целого пола. У меня были копии, но куда-то они подевались. Возможно, я к нему еще вернусь <38>.

По дороге домой после лекции.

На самом деле Брунгильда вовсе не молодая женщина. Она старше самого Господа Бога и гораздо более толстая <39>. Возможно, моя нелюбовь к Брамсу лежит за пределами эстетики <40>. Но когда я слышу отвратительные комбинации звуков, я подозреваю Брамса – и каждый раз попадаю в точку. То же самое с Шелли. Это единственный английский поэт, которого я по-настоящему не люблю <41>. У него замечательный ритм, но дикция просто невыносима. Ни в какие ворота. Браунинг не мой поэт, но я по крайней мере могу наслаждаться его стихами. Его лирика ужасна, но длинные поэмы ничего. «Апология епископа Блуграма» – выдающаяся вещь. Браунинг – первый из когорты второразрядных поэтов. «Кольцо и книга» – не совсем миф. Достоевский бы справился с этим лучше. Ты читаешь Браунинга и восхищаешься просодией <42>– она великолепна, – но что-то все равно не срабатывает.

Длинные поэмы Блейка тоже не срабатывают, со всей их фантастической начинкой. Не то чтобы я совсем не любил Вордсворта <43>. Он хорош в крупных вещах. «Прелюдия» – замечательное произведение. Мне нравятся те же края, что и Вордсворту, просто места другие. Мои пейзажи отличаются от пейзажей Вордсворта. Мои – об этом я, кстати, еще нигде не говорил – пришли ко мне сперва из книг.

Фирбэнк очень хорош <44>. Я люблю и Дизраэли <45>. Есть некоторое сходство в воздействии их книг на читателя. Его персонажи замечательны. По-моему, его невозможно спародировать. Фирбэнк в душе упрямец. Не зря его отец работал в Лондоне начальником железной дороги Северозападного направления. Он не претендует на то, чтобы охватить весь мир, – так, на маленькое окошечко с видом на реальность.

На самом деле любовь к английской поэзии проверяется на Александре Поупе. У него не ахти какие мысли, но язык просто прекрасный – взять «Чикану в мехах», например. «Похищение локона» – самая совершенная поэма, написанная на английском.

Кстати, кто бы мог хорошо перевести Катулла? Я думаю, Каммингс <46>.

Вы думаете, Рильке не справился бы?

Рильке слишком schongeistig [4] . Он никогда бы не смог заставить себя перевести «P?dicabo ego vos et irrumabo» [5] .

Но он бы смог хорошо перевести «Odi et amo» [6] .

Да. Вот если бы Паунд не рехнулся, он мог бы хорошо перевести Марциала. Однако его Катулл получился бы с волосатым торсом – незначительный изъян Проперция <47>.

Верди и Моцарт – лучшие композиторы. На пять с плюсом. Бах, Бетховен и Гайдн – на пятерку. Лучшее сочинение Верди – «Реквием». Я не уверен, что даже Моцарт до него дотянет. «Реквием» иногда упрекают в яростности, но ведь реквием обращен к живущим. Как симфонист Гайдн, пожалуй, сильнее Моцарта. Лучшее у Моцарта – это оперы и концерты. У меня есть «Фигаро», «Дон Жуан», «Волшебная флейта» и «Кози». «Кози» <48>– просто чудо. Она несколько напоминает Фирбэнка, эта опера – нечто непревзойденное.

Последние пять лет я открывал для себя Верди. Не считая его трех последних опер, мне больше всего нравится «Бал-маскарад» <49>. Они восстановили ее для постановки в Швеции. «Травиата» – великое произведение, которое прячется за декорациями улыбающегося социализма. Второй акт «Парсифаля» Вагнера великолепен, за исключением сцены с цветочными девушками. Хотя сюжет его «Нюрнбергских мейстерзингеров» и пользуется успехом у невагнерианцев, но я его не люблю – из-за превозношения искусства и по другим причинам. От начала и до конца я люблю только «Валькирию», «Гибель богов» и «Тристана и Изольду». Вообще, в цикле «Кольцо нибелунга» я предпочитаю «Валькирию» и «Гибель богов»… Там эта замечательная клятва на копье. А еще дуэт между Брунгильдой и Вальтраутой. Там есть очень смешная строчка, особенно если помнить о вздымающемся сопрано: «Das ist kein Mann» [7] . В «Парсифале» мне не нравится только одно – акцент на девственности. Даже если все вокруг дадут обет безбрачия, это еще не значит, что если ты в браке, ты – изгой. Вагнеровская идея Грааля как священного и недоступного объекта есть по сути ересь. У каждого должен быть шанс <50>. Весь этот спектакль с Великой пятницей в «Парсифале» просто ужасен. Я не против того, чтобы Церковь присутствовала в Искусстве. В итальянских операх соборные колокола трезвонят как сумасшедшие. Но в «Парсифале» все слишком серьезно. Эти штучки с запретом аплодисментов, все это плохо. То, что Вагнер начинал «Тристана» как что-то простое и общедоступное, очень занятно.

Знаете, главные партии в «Тристане» вообще должны исполнять две лесбиянки, которые пожирают друг друга, пытаясь заместить собой мир. Изольда – это такая английская кисейная барышня. Тристан – активная девушка спортивного типа <51>.

Оперный Дон Жуан – это тип мужчины-гомосексуалиста. Ни Тристана, ни Дон Жуана невозможно представить в гетеросексуальной любви <52>.

Кьеркегору стоило бы послушать «Тристана». Ему, может, и не понравилось бы, но впечатление произвело бы точно. Он бы обязательно написал об этом что-нибудь замечательное.

Есть в мессе си-минор что-то не от мира сего, хотя и занудства хватает. Но вспомните «Qui tollis» [8] . У Баха целиком мне нравятся только «Страсти по Матфею». Я вырос на Бахе, он звучал у нас все мое детство. Уже тогда я понял, что «Чакона» – это скучно. Баха лучше всего играть самому, а не слушать. «Сорок восемь прелюдий и фуг», например. «Kyrie» [9] кажется великолепным на первой пластинке, но потом осознаешь, что эта тема не изменится до самого конца.

Я думаю, что «Торжественная месса» Бетховена – его величайшее произведение. Даже несмотря на ту часть, что идет после «Воскресения». Однажды, под конец своей карьеры, Вагнер сказал: «Я обожаю Россини, но только не говорите это моим поклонникам».

Я начал с «Кармен», а потом перешел к немцам.

«Кармен» – великая опера. Мне лично нравится Лист, но я не стану навязывать свое мнение другим. Вступление к «Пляске смерти» превосходно. (Оден напел его.) Почему только «Метро-Голдвин-Мейр» нанимает людей, чтобы те писали для них музыку? Лист уже все написал. Я думаю, что Гофмансталь <53>– единственный либреттист, чьи либретто можно просто читать, без музыки. Речь Маршалина. (Он привел цитату.) У Да Понте тоже удачные либретто. «Итальянская симфония» – это очень претенциозная музыка.

Забавно, как американские критики переживают, если в творчестве писатель великолепен, а в жизни дрянь-человек. Это как с романом «Капут» Курцио Малапарте <54>. Если он не был фашистом, откуда, спрашивают они, он взял материал для романа?

Сэмюэл Джонсон <55>– фигура, которую в Штатах не жалуют. А его поклонники здесь или смахивают на Ивора Уинтерса <56>, или же олицетворяют худший тип англофила – хамоватого республиканца. А Джонсон на самом деле был великим романтиком и меланхоликом и написал несколько пронзительных вещей. Что касается Бена Джонсона, у него мне особенно нравятся «Алхимик» и «Варфоломеева ярмарка». «Вольпоне, или Лис» – вещь не слишком приятная. Я теперь поклонник маски.

По пути домой после занятий.

Рэндалл Джаррел просто хочет поиздеваться над папой <57>. Он ошибается даже на фактическом уровне! Я рад, что вы так удачно подловили его на «моменте выбора». Он ведь, в сущности, очень хороший человек, поэтому его ошибки так раздражают. Вы правильно поняли стихотворение «Расскажи мне правду о любви» <58>. Лично для меня оно очень важно. Я написал его в Средиземном море, на корабле по пути в Китай в 1938-м. Кристофер <59>сразу просек, что это знаменательное стихотворение. Забавно, какими пророческими могут оказаться те или иные вещи. Я написал это стихотворение незадолго до того, как встретил человека, который перевернул мой мир <60>. То же самое случилось с другим моим стихотворением, когда я еще в начале 30-х говорил не только о Гитлере, Муссолини и Рузвельте, но и о Черчилле <61>. А он в то время был на вторых ролях, хотя уже победил на дополнительных выборах.

На самом деле я сангвиник. Я всегда находил существование приятным. Даже если ты орешь от боли, тебе по большому счету повезло, потому что ты еще можешь орать <62>. Будь у меня достаточно денег, я бы не жил в Америке. Здесь скверный климат. Я бы предпочел жить где-нибудь в Южной Европе. Раньше я бы, вероятно, выбрал Балканы, Карпаты или замок в Трансильвании. Я бы много путешествовал. Но в Греции я не стал бы жить – слишком опасно и слишком жарко. Возможно, я остановился бы на Хаммерфесте. Может быть, деньги тут и не самое главное. Я преподавал все: арифметику (даже думал писать учебники), рисование, французский язык, латынь, историю. Но ведь чтобы продвинуться по службе, нужно флиртовать с женой директора школы, играть с ней в гольф и проигрывать. Нужно стать этаким школьным шутом (в каждой школе может быть только один шут). Я почти жалею, что бросил преподавание в средней школе, хотя такая работа требует от тебя очень многого. Двенадцатилетние мальчишки – вот с кем интересно беседовать. Смекалистый народ. На пять минут их можно увлечь чем угодно – потом они, правда, забудут все, что вы говорили.

В наше время родители должны учить детей или физике, или балету. Тогда дети выйдут в люди. Удивительно продажные пошли ученые. Могут хладнокровно работать на тех и на других. Поэтом быть очень опасно. Да и музыкантам нынче нелегко.

В 20-х годах в Мичигане существовал пост поэта-резидента, но Бриджес <63>испортил всю игру своим отвратительным поведением. Он с ними даже не разговаривал. Вот и приходится теперь работать – лекции читать и все такое.

Но в душе я все равно люблю Бриджеса, хотя Элиот так убедительно разгромил его «Завет красоты». Он жил в Боарс-Хилл. Он, вообще-то, так и не покинул Оксфорд. Однако Мэтью Арнолд и У. П. Кер были единственными действительно выдающимися людьми, получившими в Оксфорде профессорство по литературе. Да, де Селинкур был крупным ученым. Я, видите ли, всегда испытывал чувство благоговения перед учеными, они ведь так много знают в своей области. Если я прав, а ученый ошибается, я иногда просто не могу найти нужные слова, чтобы доказать это. Стыд и позор, что они не предложили профессорскую должность Элиоту, обладающему поистине международной репутацией. Ему сам Бог велел. И почему он не получил Нобелевскую премию? Ума не приложу, как можно было дать премию этой Перл Бак <64>. Не знаю. Синклер Льюис по крайней мере что-то представляет из себя. О вкусах, конечно, не спорят, но написал же он романы «Бэббит», «Додсворт», «Эроусмит». А Перл Бак…

Элиот сознает опасность манихейского осуждения тела per se. Но ведь поэзия есть продукт наших чувств. Есть очень показательный анекдот про Элиота. Одна дама, которая сидела рядом с ним за столом, спросила его: «Не правда ли, чудный вечер?» – «Да, особенно если видеть ужас его изнанки», – ответил Элиот <65>.

Я приехал в Америку, потому что здесь легче заработать деньги, жить за счет своих способностей. Беннет Церф <66>рассказывал мне, как однажды, в 20-х, он угощал в «Плаза» одного европейского писателя. Перед обедом он купил какую-то акцию, после обеда продал ее, а на следующий день выслал европейскому писателю чек на триста долларов. Это так соблазнительно, когда можно иметь деньги не работая. Взять хотя бы того человека, который начал дело в 1923-м с тремястами долларами и заработал около десяти миллионов. Ясно, что потом он прогорел, но в результате в кармане у него осталось три миллиона. Мне бы, например, и трех хватило. Многие тогда предвидели, что будет кризис, и быстро сворачивали дело, заработав как следует. Механизм вложения капитала просто удивителен. Бальзак так мастерски это описывает. Я теперь тоже капиталист. У меня есть закладная на дом в Сиклиффе <67>на Северном побережье, так что я теперь тоже могу выгнать какую-нибудь вдову на мороз в сочельник. Чтобы стать успешным бизнесменом, особой остроты ума не требуется – оглянитесь вокруг.

В XIX веке, за исключением Ибсена, драмы не было. Зато какая опера! Вагнер, Верди, Доницетти. Я недавно купил пластинку «Дон Паскуале». Эта опера так хороша, жаль, что ее так редко исполняют. Может, Доницетти и писал низкопробные опусы, но мне они неизвестны. «Лючия ди Ламмермур» и «Дон Паскуале» просто великолепны <68>!

Воображаю себе Шекспира – как он сидит весь вечер в углу, тихо-тихо, выпивает, а как наберется, становится жутко смешным.

Я бы хотел послушать «Троянцев» <69>. Я неплохо знаю раннюю немецкую оперу. Флагстад <70>здорово исполняет: «Ozean! Du Ungeheuer!» [10]

Я бы послушал оперу Хуго Вольфа «Коррехидор» <72>. Да, «Ганимед» удивителен, но Джон Мак-Кормак уже далеко не молод и поет скверно. У меня есть два альбома «Общества Вольфа».

Вы когда-нибудь слышали «Израиль в Египте»? В некотором отношении это даже лучше «Мессии». Там есть чудесные хоровые фуги. Почему бы им не возродить оперы Генделя в «Метрополитен»?

В моем договоре с издательством относительно «Века тревоги» был пункт, гласивший, что оформление книги производится по авторскому плану. А теперь, когда я появляюсь в конторе, они только кланяются и глаза прячут. Когда-то они воспринимали меня как путающегося под ногами мальчика на побегушках. Не нравится мне все это расшаркивание. Тот, кто за это отвечает, должно быть, уже издергался оттого, что я стану предъявлять ему претензии – а я стану предъявлять претензии. Книга и так вышла небольшого формата, стихи набраны мелко, прозаические куски – еще мельче. Я думал, будет здорово напечатать стихи белым шрифтом по черному полю. У них, оказывается, о газометре никто и не слышал. Я хотел использовать это слово в «Веке тревоги», но ничего не вышло. Они меня просто убили. Я хотел, чтобы язык поэмы был чисто американским.

У меня есть две навязчивые идеи: попасть в историю английской просодии и в Оксфордский словарь английского языка – чтобы они ссылались на меня по поводу новых слов <73>. К стыду своему, я не умею использовать инверсии, как это было возможно во флективном исландском. Мы с Кристофером когда-то очень давно написали пьесу, и она не была опубликована. Ничего, что он теперь голливудский писатель, – у него характер что надо. Меня больше беспокоят его игры с Ведантой. Я написал ему об этом, но в письме ведь ничего толком не скажешь. В своей отчужденности последователи Веданты все равно что стоики и эпикурейцы. Увлечение Кристофера – просто экзотическая причуда, он теперь в оппозиции ко всему английскому.

Язык начал разлагаться во времена Лидгейта. Уже Чосер предостерегал против неправильного произношения его строк <74>. Почему бы коммунистам не последовать примеру Вергилия? Он бесподобен в своих рассуждениях об исторической миссии избранной расы. Эней – не просто частное лицо. Русские готовы пожертвовать идеологией во имя славянской расы – это очень тревожно. Я вам рассказывал об этих немецких друзьях. Русские запретили Вагнера, а ведь им следовало бы горячо его любить: расовая ненависть к другим немцам. Достоевский со своим панславизмом – неподражаемый, порочный гений. Вот почему он так мне нравится: он изумительно порочен.

Беда Америки в том, что здесь разобщенность между художником и политиком слишком велика по сравнению с Англией или Францией. Я не предлагаю давать поэтам официальные должности, как в случае с Мак-Лишем. Но их следует приглашать на обед. Мы бы проникли в Белый дом благодаря Маргарет и ее увлечению оперой. Правда, с Трумэном было бы непросто – он донельзя буржуазен. Кто-то сказал о нем, что он «чуть провинциальнее Оклахомы». Джефферсон, думается мне, был большим занудой. Невольно сравниваешь его с Г. Дж. Уэллсом, каким он стал теперь, однако разница во вкусах – добрый знак перемен, происшедших на протяжении столетия. К Линкольну, конечно же, поначалу невозможно относиться без предубеждения, но чем ближе знакомишься с его высказываниями, тем больше убеждаешься, что он действительно великий человек. Мне нравится его ответ незнакомцу, сказавшему: «Позвольте пожать руку человеку, спасшему Соединенные Штаты». – «Сэр, возможно, вы более чем наполовину правы». Мне нравится Тафт, потому что он был таким толстым, – знаете, он вынужден был пользоваться специальной ванной больших размеров. А с Джексона, по сути дела, и начался процесс антиинтеллектуализма. Мне не кажется, что Линкольна можно заподозрить в мошенничестве. Да, Гамильтон обладал блестящим умом.

Задаешься вопросом: а не для того ли паралич разбил Рузвельта, чтобы он стал президентом? Нет, вы мне не показались болезненным – невротики редко болезненны. Продолжительным болезням более подвержены тупицы. Чтобы стать хорошим пациентом, необходимо нечто большее, чем леность и эгоизм, нужна выносливость. Пруст был силен как лошадь. Болезнь была нужна ему для того, чтобы заставлять себя писать.

Да, «C?li, Lesbia nostra, Lesbia illa» [11] – одно из моих любимых стихотворений. Ницше – автор удачного афоризма: из болезни можно извлечь выгоду, если только вы достаточно здоровы. В интернате я перенес все мыслимые детские болезни. Во взрослом возрасте они представляют бо?льшую опасность. Детские болезни дают вам шанс отдохнуть от взросления. Современные дети слишком отсталые. Интересно, какая болезнь станет теперь особенно заразной – как простуда после войны. В последние полвека корь приобретает черты все более серьезного заболевания. Я доживу до восьмидесяти четырех лет. Разумеется, я не могу сказать, где именно я умру. Если бы это проскользнуло в печать, то наделало бы много шума, но, знаете ли, в отрочестве мы с матерью играли фортепьянные дуэты из «Тристана». Моя матушка делалась больной всякий раз, когда я приходил домой; это должно дать вам некоторое представление о наших отношениях. Однако еще в ранней юности я решил для себя, что не стану жертвой подобных вещей.

Николсон, вероятно, был слишком нахальным для Пруста, а Пруст, возможно, обнаружил, что тот не принадлежит к действительно знатным английским семействам. Его жена, впрочем, была родовита <75>. Жид воистину банален. Идеи, лежащие в основе «Фальшивомонетчиков», увлекательны, но скверно изложены. Конец романа – греза онаниста, такой оптимизм! «Подземелья Ватикана» принадлежат более раннему периоду. Вся эта затея с абсолютной честностью! А когда он одурел от этого мальчика-араба и остановился, чтобы сказать: «Que le sable etait beau! Que le sable etait beau!» [12] Нельзя не отметить, что в подобных обстоятельствах это просто ausgeschlossen [13] .

Недавно я читал захватывающую древнеуэльскую эпическую поэму, в которой описываются события, происходившие примерно в 600 году. В валлийском тексте, отпечатанном на одной стороне листа, встречаются интересные формы, хотя я и не читаю по-валлийски. Знаете, древняя поэзия всегда загадочна. Основываясь на ее строках, можно выстроить убедительную защиту гекзаметрической поэзии. Людей все еще интересуют кроссворды и загадки. Я не люблю кроссворды, потому что поэзия гораздо более значима. Если бы можно было представить «высоколобую» поэзию как изощренный тип загадки с недвусмысленным ответом, она могла бы увлечь многих. Да, критики-снобы выглядели бы несколько растерянными.

Я не сумел продраться через «Тезея» Жида. Слишком скучно. В нем нет solidite [14] . Вообще говоря, я франкофоб. Ларошфуко просто повторяет избитые истины. Для меня он пустое место. Французские авторы, которых я люблю, атипичны: Паскаль, Бодлер и, конечно, Рембо. Бодлер так хорошо говорит о преклонении французов перед Вольтером. Монтень мне вовсе не нравится. Он был более несчастлив, чем хотел казаться. Из современного поколения я ценю только Валери и Кокто. Кокто необыкновенно умен. Валери обладает недюжинным интеллектом. Он, если угодно, чудовище, но он потрясающе умен. Мне-то интересны именно потрясающе умные – Паскаль и Валери. Они действительно выходят за рамки традиционного галльского сознания.

Работая над инсценировкой, всегда ищешь исходный материал, ранее остававшийся незамеченным. Ницше бьет французов в их собственной игре. Амьель – зануда. Кто величайшие афористы? Паскаль, Бодлер, Ницше, Блейк, Кафка. Чудесные строчки встречаются во всех работах Кьеркегора, в особенности в «Дневниках», где они следуют почти одна за другой. Ссылки на них в изобилии содержатся у Ньюмена.

Бэтжмен – единственный, кто действительно понимает многое из того, что представляет интерес для меня. Вот почему он его получил (предположительно, посвящение к «Веку тревоги»).

Здесь, в Америке, органисты епископальной церкви лет на двадцать отстают от своих коллег в Англии, которые вновь открыли английских духовных композиторов XIX столетия. Я сказал одному из них, что его музыка напоминает мне о 1912 годе. Боюсь, он оскорбился, но ведь американская органная музыка все еще пребывает в состоянии возмущения XIX веком. Моя мать и я когда-то играли на фортепьяно Большой марш из «Аталии».

Я исключил стихотворное посвящение Хаусману, так как мне казалось, что оно создает ложное впечатление о моем отношении к нему. Я думаю, что это хорошее стихотворение. Я руководствовался не эстетическими мотивами.

Множество стихов Хаусмана основано на мелодиях церковных гимнов. (Оден спел «Тайные воды» на мелодию псалма.) Морган Форстер пишет в рецензии на сборник Хаусмана: «Следует надеяться, что господину Хаусману представилась возможность попробовать „тайные воды“ на вкус».

Он начал напевать сцену встречи Иисуса с Пилатом из «Страстей по Иоанну» с неотступным рефреном: «Und Jesus antwortete» [15] . Он с удовлетворением процитировал слова Пилата: «Was ich geschrieben habe, das habe ich geschrieben» [16] .

Да, это очень хорошо. Великое «Da gedachte Petrus an die Worte Jesu, und ging hinaus und weinete bitterlich» [17] пришлось бы к месту в «Страстях по Иоанну», в особенности «weinete». Вагнер обязан Баху больше, чем какой-либо другой композитор, живший в то время. Их объединяет вся образно-музыкальная техника. Я был так рад, когда узнал, что первое представление «Тристана» и публикация «Алисы» произошли в один год – в 1865-м. Недавно я слушал «Ромео и Джульетту» – там есть прекрасная музыка, но, к сожалению, опера Гуно была поставлена спустя два года после «Тристана» и во многом ей подражает.

Мне не нравится, что в поисках новых музыкальных форм католики вновь обращаются к григорианским песнопениям. Величайшая католическая музыка – в оперных мессах XIX века. «Тристан», конечно же, восходит к «Норме»; Вагнер очень любил ее. Католики не сумеют избежать эстетики посредством григорианских песнопений, даже если им кажется, что они демонстрируют хороший вкус. Они становятся скучными. Я не выношу Палестрину <76>. Я совершенно согласен с Ницше. Его музыка ужасно затянута.

Я слышал обращение папы к школьникам-католикам. Голос ирландца-ведущего отличался ясностью, но за английским папы было сложно уследить.

Мне кажется, с его стороны было неблагоразумно выступать по-английски. Создавалось впечатление, что это грязный итальяшка, еще один шарманщик. Католический капеллан в Колумбии и другие друзья-католики говорят мне, что папа нравится людям, что он хороший человек, но глуповат. В это трудно поверить. Конечно, он находится под влиянием Спелмана <77>. Мне бы страсть как хотелось узнать подноготную жизни Ватикана: это, должно быть, самое захватывающее место в мире, где дух и мир ближе всего соприкасаются. Вот где мне больше всего хотелось бы получить место.

Я с большой теплотой отношусь к королю Кристиану. В Копенгагене до войны я, бывало, видел его катающимся на велосипеде. Но когда в страну вошли немцы, он стал ездить на белом коне. В новостях как-то сообщили, что он упал с лошади и находится при смерти, и я написал о нем стихотворение. Однако он выздоровел, и мне пришлось уничтожить написанное. Из английских королей только двое, Яков I и Георг IV, обладали вкусом. Король Яков был неплохим поэтом. Свидетельство в пользу Георга IV – Брайтонский павильон. Мне бы хотелось знать больше о Вильгельме III. Георг V был первым британским монархом со времен Стюартов, который говорил по-английски без акцента. У Эдуарда VII был ужасный акцент. Георг, по сути дела, спас монархию. Образ жизни Эдуарда VII ожесточил буржуазию. При Виктории республиканское движение было очень значительным. Однако поведение Георга в 1914–1918 годах изменило чувства людей. Возьмите, к примеру, его готовность поддержать бюджет либералов и увеличить количество пэров… Тори были в ярости.

Радостно было наблюдать единодушие в отношении поступка Эдуарда VIII. В Америке люди не имеют об этом понятия. Мне кажется, мысль о том, чтобы жениться на Уоллис Симпсон, была его причудой. К тому времени он был полностью в ее власти. Республиканство Г. Дж. Уэллса не в счет. У Эдуарда VIII были такие опасные друзья – чего и следовало ожидать от людей в его положении. Шоу был просто смешон, когда выставил монарха в активной роли, и в конце концов Шоу – ирландец. Я – убежденный монархист. О Георге V есть замечательный анекдот. Герцога Б. уже некоторое время не видели при дворе. Георг: «Где Б.?» Придворный: «Он покинул Англию, сэр». – «Как так?» – «Ему пришлось покинуть страну, сэр». – «Но почему?» – «Гомосексуалист, сэр». – «Хм! Я думал, они стреляются».

Георга V уже не было, когда я получил Золотую королевскую медаль за поэзию, – он умер в 1935-м <78>. Я видел четырех монархов: Эдуарда VII, Георга V, Эдуарда VIII и Георга VI. Если эта страхолюдина Елизавета выйдет замуж за недворянина, он будет только принцем-консортом.

Почему бы Соединенным Штатам не принять монархию и не объединиться с Англией?

У Англии есть ценные качества. Разумеется, чем дольше ждать, тем скорее они сходят на нет. По крайней мере, Англию можно было бы использовать в качестве летнего курорта вместо штата Мэн.

Какой же это был спектакль, когда Вирджиния Вулф и Стелла Бенсон решили бежать вместе, а их мужья преследовали их до аэропорта! О, в конце концов они убедили их вернуться домой. Но какая замечательная сценка для кинофильма!

Интересно, в России есть католические священники? Я как-то говорил с моим приятелем <79>, который работает на радиостанции, вещающей на Москву, – он в полной депрессии. Он считает, что через пять-десять лет снова будет война. Знаете, он русский. Да, я на самом деле настроен против России <80>. Я никогда не был настоящим коммунистом, хотя одно время находился почти на грани. Мое путешествие в Испанию <81>открыло мне глаза, но не только в этом дело. Почти все русские, которые вернулись в Россию после эмиграции, либо погибли, либо живут в чудовищных условиях. А эти жуткие золотые рудники? Они разделались с Мирским <82>во время чисток 37-го. Говорят, Икс попрошайничает на улицах, спит под мостом. А Игрека выгнали с работы, и он лишился жилья, потому что квартира была служебной. Мне говорили, что они очень достойные люди, и я даже посылал туда что-то для них. Ох уж эта жуткая русская Romanitas!

Я слышал шутку – двое русских показывают на застрявшую между оконными створками пчелу и говорят: «Это Сталин, трудовая пчела». А пакт Риббентропа – Молотова в 1939-м… Понятно, что тогда русским было из-за чего опасаться Англии и Франции, но то, что они сделали, все равно непростительно. Да, и еще рабский труд – это никуда не годится.

Вы знаете, я не переношу все «французское» <84>. Бодлер был абсолютно прав, когда говорил о «l’esprit de Voltaire» [18] . Конечно, Вольтер и другие сыграли свою историческую роль, но как они вульгарны! <85>Франция больше остальных стран похожа на Рим. Нет, не на Ватикан, а на Римскую империю. Я бы еще смирился с Византией, но Рим… Католики и протестанты плюнули на идею мирового господства, потому что осознали, что им это даром не пройдет. А русские думают, что это возможно – особенно теперь, после войны. Николай Набоков говорит, что войны не будет, если в ближайшее время умрет Сталин. Не то чтобы другие были лучше, просто внутри страны произойдет такое смущение умов, что будет не до войны. В атомной войне Соединенные Штаты оказались бы слабее Советского Союза. В Штатах промышленные предприятия расположены довольно скученно. Конечно, первой целью будут не заводы, а вражеские атомные бомбы. Шпионаж будет процветать. Войну можно выиграть за две недели. Если у тебя есть бомбы, у тебя развязаны руки. Конечно, тут тоже варваров хватает, как и в России. Полковник Мак-Кормик <86>и редактор «Правды» совершенно взаимозаменяемы.

Сначала надо было полностью раздавить Гитлера. Это первым делом. Но потом на полную катушку надо было помогать своим врагам. Англичане поняли это. Конечно, тогда об этом никто не задумывался, но в речах Гитлера немало комичного, особенно в его обращении к высшему составу вермахта. Недавно опубликовали материалы о его последних днях в берлинском бункере <87>. Он строил планы на тысячу лет вперед, разглагольствовал, когда всем уже было ясно, что это конец. Это действительно комично.

Союзники совершили ошибку, не поддержав заговорщиков 20 июля. Они же были элитой. Они не разделяли мнения, что все друг друга стоят. Эти офицеры считали, что они лучше других, поэтому на них лежит больше ответственности. И действовали соответственно. Вот чего я не переношу во французах. Во время войны они сидели тише воды, ниже травы, а как только война закончилась, стали проявлять злобную мстительность. Люди в Англии были жутко шокированы капитуляцией Франции, даже те, кто их оправдывал. Что толку предаваться рассуждениям, будто французы проиграли, потому что были слишком сексуальны? Вы были в Париже перед войной? Смотреть было противно! <88>Они же почти вожделели немцев. Нет более отвратительного человеческого образца, чем французский «petit bourgeois» [19] . А то, что они содержали немецких военнопленных как рабов? В Англии хотя бы протестовали против таких вещей. Или они будут демонстрировать силу, или пусть держатся в тени. Если они хотят быть великими, надо менять свою легкомысленную внешнюю политику. А если они хотят держаться в тени, пусть не смеют подавать голоса в политике. Ни звука.

У России по крайней мере серьезная внешняя политика. Вам она может не нравиться, но она серьезна. Англия – тоже страна с серьезной внешней политикой, которая сознает значение равновесия сил. Боюсь, внешняя политика США слишком легкомысленна. В конце концов США теперь уже мировая держава.

Вся проблема французов – в их ужасном картезианстве. Для них ты либо согласен, либо нет.

И это абсолютно логично. Но здесь нет места иррациональному элементу, который присутствует в жизни. Вот их и швыряет от анархии к диктатуре – и обратно. Идея лояльной оппозиции им чужда. Англичане, не будучи такими националистами, тем не менее больше похожи на нацию. Они не болтают о la gloire [20] и la patrie [21] . Англичанам повезло: у них революция случилась раньше и они были достаточно мудрыми, чтобы открыть новым талантам ворота в благородное сословие. Мне легче симпатизировать Лавалю, чем Петену. Лаваль был просто жуликом и не скрывал этого. Его поведение на суде было бесподобным. А Петен притворялся этаким ангелом.

Предтечей Гитлера был Наполеон. Даже учитывая то, что выпало на долю немцев – инфляция, беспорядки и депрессия, – они все равно виновны в том, что выбрали Гитлера. Они знали, на что идут.

Если Франция будет держаться в тени, ей следует стать чем-то вроде Дании. Прекрасная страна! Во время оккупации люди в Дании вели себя абсолютно корректно. Никаких коллабос, разве что единицы.

Нет, я думаю, что экзистенциалисты занимались полным надувательством. В XIX веке такие группки были важны, но то, что мы наблюдаем сейчас, – бледная имитация. В Англии у них мало поклонников, а те, что есть, по крайней мере не шумят по этому поводу. Так, по-моему, куда более справедливо. Во Франции достойные люди либо состарились, либо уже вымерли. Мне плевать на Элюара. Камю на голову выше Сартра. Вообще у английских реакционеров куда меньше стойкости, чем у французских. Когда приходят перемены, ладно, они еще повоюют, но потом все равно свыкнутся. А во Франции перемены означают полный конец. Они просто не могут вообразить себе иного будущего. И у них нет настоящих юмористов. Нет во Франции своего Сидни Смита или хотя бы Бернарда Шоу. Да, я не перевариваю Анатоля Франса. Рабле тоже не слишком интересен. У них нет своего Ницше, который часто жутко забавен – единственный забавный писатель на всю Германию. Монтень – это мрачно. И Жид. Мне совсем не нравится Монтень. Дело в том, что вы смотрите на Францию примерно так, как я смотрю на Ирландию – как на страну с буколическим очарованием.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление
  • От переводчика
  • Уистен Хью Оден. Застольные беседы с Аланом Ансеном

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Застольные беседы с Аланом Ансеном (У. Х. Оден, 1990) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Карта слов и выражений русского языка

Онлайн-тезаурус с возможностью поиска ассоциаций, синонимов, контекстных связей и примеров предложений к словам и выражениям русского языка.

Справочная информация по склонению имён существительных и прилагательных, спряжению глаголов, а также морфемному строению слов.

Сайт оснащён мощной системой поиска с поддержкой русской морфологии.

Источник:

kartaslov.ru

Оден У. Застольные беседы с Аланом Ансеном в городе Санкт-Петербург

В этом каталоге вы всегда сможете найти Оден У. Застольные беседы с Аланом Ансеном по разумной цене, сравнить цены, а также изучить прочие предложения в категории Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и обзорами товара. Доставка товара выполняется в любой город России, например: Санкт-Петербург, Тула, Кемерово.