Каталог книг

Шварц Е. Позвонки минувших дней

Перейти в магазин

Сравнить цены

Описание

Сравнить Цены

Предложения интернет-магазинов
Шварц Е. Позвонки минувших дней Шварц Е. Позвонки минувших дней 595 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Евгений Шварц Позвонки минувших дней Евгений Шварц Позвонки минувших дней 494 р. ozon.ru В магазин >>
Кузьмичева Е. Позвонки мышей Кузьмичева Е. Позвонки мышей 220 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Шварц Е. Евгений Шварц. Малое собрание сочинений Шварц Е. Евгений Шварц. Малое собрание сочинений 304 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Шварц Е. Шварц Полное собрание сочинений в одном томе Шварц Е. Шварц Полное собрание сочинений в одном томе 776 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Шварц Е. Лагерь Шварц Е. Лагерь 408 р. chitai-gorod.ru В магазин >>
Шварц Е. Первоклассница Шварц Е. Первоклассница 78 р. chitai-gorod.ru В магазин >>

Статьи, обзоры книги, новости

Читать онлайн Позвонки минувших дней автора Шварц Евгений Львович - RuLit - Страница 1

Читать онлайн "Позвонки минувших дней" автора Шварц Евгений Львович - RuLit - Страница 1

Позвонки минувших дней

Черновик невозможного романа

Казалось бы, словосочетание «дневники Шварца» говорит само за себя. Казалось бы, текст, им обозначаемый, должен обладать некоторыми предсказуемыми приятными свойствами. Однако — нет, не обладает. Не так прост. И выглядит против ожидания.

Шварц?то действительно тот самый — Евгений Львович (1896–1958), автор пьес, кипящих волшебным остроумием; и в жизни, по воспоминаниям знакомых, да и по собственным его словам, не просто веселый, а безумно веселый был человек. И умел смешить и забавлять. Как же не предположить, что в дневниках его остался порядочный запас пиротехники. Юмористический запал.

Ан нет. Автор этих дневников не шутит. Совсем. Ни разу. И практически не обращает на смешное никакого внимания.

Теперь что касается политики. Сочинитель «Дракона», похоже, был наделен историческим ясновидением; а значит, лучше всех своих сограждан понимал содержание трагедии, в которой вместе с ними обозначал толпу. Спектакль шел под условным названием — наше время; кровь заливала сцену, действующих лиц утягивали крючьями во тьму кромешную одно за другим; но мучительней всего было отсутствие смысла. Шварц же сумел задолго предугадать очередную перемену декораций, более того — наиграть еще не звучавшую оркестровую тему; это похоже на чудо или на случайную вспышку гениальности, но кто же верит в такие вещи; иное дело — сила анализа; так вот, просьба предъявить.

Положим, это более чем наивно — ожидать от автора «Тени», что он вдруг хоть на секунду позабудет про недреманный, неизбывный сыск и доверит бумаге какие?нибудь свои политические мнения. Максимум, на что можно рассчитывать, — что невольно проговорится о самочувствии: каково это — понимая, что происходит, быть живым в эпоху Сталина в одной с ним стране.

И в самом деле — проговаривается, хотя очень редко. Встречаются в этих дневниках упоминания о событиях роковых и попытки передать угрюмую их окраску. Ужас, и тревогу, и тошноту.

Но как раз понимания Шварц себе словно бы не позволяет. Словно запрещает себе додумываться до выводов.

По крайней мере, террор довоенный дан сквозь тусклую мглу такого же нестерпимого недоумения, какое оцепеняло всех тогдашних нормальных людей.

«Мы в Разливе ложились спать умышленно поздно. Почему?то казалось особенно позорным стоять перед посланцами судьбы в одном белье и натягивать штаны у них на глазах. Перед тем как лечь, выходил я на улицу. Ночи еще светлые. По главной улице, буксуя и гудя, ползут чумные колесницы. Вот одна замирает на перекрестке, будто почуяв добычу, размышляет — не свернуть ли? И я, не знающий за собой никакой вины, стою и жду, как на бойне, именно в силу невинности своей».

В терроре послевоенном очертания кошмара подробней, человекообразней: различимы подобия лиц, и низость презренных речей разборчива. Но ведь и «Дракон» уже написан. И вообще, опасность никуда не делась, но думать о ней стало легче, потому что почти не осталось иллюзий, в том числе самой коварной: что если уничтожат, то по ошибке.

«Страшно было. Так страшно, что хотелось умереть. Страшно не за себя. Конечно, великолепное правило: «Возделывай свой сад», но если возле изгороди предательски и бессмысленно душат знакомых, то, возделывая его, становишься соучастником убийц. Но прежде всего — убийцы вооружены, а ты безоружен, — что же ты можешь сделать? Возделывай свой сад. Но убийцы задушили не только людей, самый воздух душен так, что, сколько ни возделывай, ничего не вырастет. Броди по лесу и у моря и мечтай, что все кончится хорошо, — это не выход, не способ жить, а способ пережить. Я был гораздо менее отчетлив в своих мыслях и решениях в те дни, чем это представляется теперь. Заслонки, отгораживающие от самых страшных вещей, делали свое дело. За них, правда, всегда расплачиваешься, но они, возможно, и создают подобие мужества. Таковы несчастья эти, и нет надежды, что они кончатся…»

И все равно нельзя избавиться от мысли, что Шварц как стал (где?то в начале тридцатых) советским человеком, так до конца из наркоза и не вышел.

Но как бы то ни было, прямое политическое содержание данного документа стремится к нулю.

Тогда, быть может, представлена, так сказать, история личного творчества?

Никоим образом. Ни в малейшей мере. Ничего подобного. Говорить о своей литературе Шварц отказывается наотрез. И о театре. Так, две — три реплики в сторону и как бы сквозь зубы. Нет сил перечитать «Ундервуд» (1929), а лучшая из пьес — нигде не сыгранная, не напечатанная «Одна ночь» (1942). А «Дракона» закончил в Сталинабаде, но вообще?то написал бы его даже в аду. Вот, собственно, и все. Как если бы все, чем можно было бы гордиться, запачкано уступками бесчисленным цензорам, редакторам, режиссерам, а главное — самому себе.

Источник:

www.rulit.me

Читать Позвонки минувших дней - Шварц Евгений Львович - Страница 1 - ЛитЛайф - литературная социальная сеть

Шварц Е. Позвонки минувших дней

Позвонки минувших дней

Черновик невозможного романа

Казалось бы, словосочетание «дневники Шварца» говорит само за себя. Казалось бы, текст, им обозначаемый, должен обладать некоторыми предсказуемыми приятными свойствами. Однако — нет, не обладает. Не так прост. И выглядит против ожидания.

Шварц?то действительно тот самый — Евгений Львович (1896–1958), автор пьес, кипящих волшебным остроумием; и в жизни, по воспоминаниям знакомых, да и по собственным его словам, не просто веселый, а безумно веселый был человек. И умел смешить и забавлять. Как же не предположить, что в дневниках его остался порядочный запас пиротехники. Юмористический запал.

Ан нет. Автор этих дневников не шутит. Совсем. Ни разу. И практически не обращает на смешное никакого внимания.

Теперь что касается политики. Сочинитель «Дракона», похоже, был наделен историческим ясновидением; а значит, лучше всех своих сограждан понимал содержание трагедии, в которой вместе с ними обозначал толпу. Спектакль шел под условным названием — нашевремя; кровь заливала сцену, действующих лиц утягивали крючьями во тьму кромешную одно за другим; но мучительней всего было отсутствие смысла. Шварц же сумел задолго предугадать очередную перемену декораций, более того — наиграть еще не звучавшую оркестровую тему; это похоже на чудо или на случайную вспышку гениальности, но кто же верит в такие вещи; иное дело — сила анализа; так вот, просьба предъявить.

Положим, это более чем наивно — ожидать от автора «Тени», что он вдруг хоть на секунду позабудет про недреманный, неизбывный сыск и доверит бумаге какие?нибудь свои политические мнения. Максимум, на что можно рассчитывать, — что невольно проговорится о самочувствии: каково это — понимая, что происходит, быть живым в эпоху Сталина в одной с ним стране.

И в самом деле — проговаривается, хотя очень редко. Встречаются в этих дневниках упоминания о событиях роковых и попытки передать угрюмую их окраску. Ужас, и тревогу, и тошноту.

Но как раз понимания Шварц себе словно бы не позволяет. Словно запрещает себе додумываться до выводов.

По крайней мере, террор довоенный дан сквозь тусклую мглу такого же нестерпимого недоумения, какое оцепеняло всех тогдашних нормальных людей.

«Мы в Разливе ложились спать умышленно поздно. Почему?то казалось особенно позорным стоять перед посланцами судьбы в одном белье и натягивать штаны у них на глазах. Перед тем как лечь, выходил я на улицу. Ночи еще светлые. По главной улице, буксуя и гудя, ползут чумные колесницы. Вот одна замирает на перекрестке, будто почуяв добычу, размышляет — не свернуть ли? И я, не знающий за собой никакой вины, стою и жду, как на бойне, именно в силу невинности своей».

В терроре послевоенном очертания кошмара подробней, человекообразней: различимы подобия лиц, и низость презренных речей разборчива. Но ведь и «Дракон» уже написан. И вообще, опасность никуда не делась, но думать о ней стало легче, потому что почти не осталось иллюзий, в том числе самой коварной: что если уничтожат, то по ошибке.

«Страшно было. Так страшно, что хотелось умереть. Страшно не за себя. Конечно, великолепное правило: «Возделывай свой сад», но если возле изгороди предательски и бессмысленно душат знакомых, то, возделывая его, становишься соучастником убийц. Но прежде всего — убийцы вооружены, а ты безоружен, — что же ты можешь сделать? Возделывай свой сад. Но убийцы задушили не только людей, самый воздух душен так, что, сколько ни возделывай, ничего не вырастет. Броди по лесу и у моря и мечтай, что все кончится хорошо, — это не выход, не способ жить, а способ пережить. Я был гораздо менее отчетлив в своих мыслях и решениях в те дни, чем это представляется теперь. Заслонки, отгораживающие от самых страшных вещей, делали свое дело. За них, правда, всегда расплачиваешься, но они, возможно, и создают подобие мужества. Таковы несчастья эти, и нет надежды, что они кончатся…»

И все равно нельзя избавиться от мысли, что Шварц как стал (где?то в начале тридцатых) советским человеком, так до конца из наркоза и не вышел.

Но как бы то ни было, прямое политическое содержание данного документа стремится к нулю.

Тогда, быть может, представлена, так сказать, история личноготворчества?

Никоим образом. Ни в малейшей мере. Ничего подобного. Говорить о своей литературе Шварц отказывается наотрез. И о театре. Так, две — три реплики в сторону и как бы сквозь зубы. Нет сил перечитать «Ундервуд» (1929), а лучшая из пьес — нигде не сыгранная, не напечатанная «Одна ночь» (1942). А «Дракона» закончил в Сталинабаде, но вообще?то написал бы его даже в аду. Вот, собственно, и все. Как если бы все, чем можно было бы гордиться, запачкано уступками бесчисленным цензорам, редакторам, режиссерам, а главное — самому себе.

Чем же заполнены тридцать семь конторских книг за шестнадцать лет? Ежедневными, что ли, случайностями быта: погода, здоровье, впечатления? Но кому же это по — настоящему нужно, кроме биографов?

О, да: биографам тут есть чем поживиться. И мелочей хватает, как же без них. Но предпринят этот труд не ради мелочей.

Он поражает именно значительностью замысла. Который по причине смерти автора и по другим, столь же не зависевшим от него причинам оказался недовоплощен.

Евгений Шварц предвидел такую возможность. И чтобы не отчаяться, уверял себя и других, что ни на что и не надеется, а просто так, спустя рукава, от нечего делать сочиняет «нечто ни для чего и ни для кого». Авторское определение жанра.

Хотя на беглый взгляд это, скорей всего, роман. Ярко написанный, занимательный, а впрочем — ничего такого чрезмерно выдающегося. Детство, отрочество, юность провинциального поэта; его злоключения на пути к славе; друзья, враги, мечты, нужда, поденщина, удачи, катастрофы; и работа, работа, работа, и финала все нет как нет, и не проходит предчувствие чего?то не случившегося самого важного — не исключено, что даже счастья.

Повествование от первого лица, героя зовут Евгений Шварц, даты и факты соответствуют документам. Без сомнения, это автопортрет. В виде мемуаров. Абсолютно не совпадающий, надо заметить, с образом благодушного волшебника, члена бюро секции драматургов.

Этот Евгений Шварц никогда не станет взрослым, не растолстеет, не купит дачу, не получит ордена Красного Знамени.

Ничего не добьется, поскольку сам себе не нравится. И невероятно много времени тратит на любовь. Которую всякий раз переживает как полную зависимость. А в независимость впадает — как в мертвую пустоту.

Во всей художественной словесности ни одна мужская роль не включает признаний, выдающих такую беззащитность.

На шестом десятке вспоминает человек и, преодолевая тремор, изображает чернилами в разлинованной конторской книге, как пылко бывал несчастен из?за силы своего чувства.

Стоило, например, только подумать, что мама когда?нибудь умрет.

Или что Милочка Крачковская выйдет замуж за кого?нибудь другого.

Или когда заболевала дочь.

И всегда — с невыносимой весны 1937 года, когда Екатерине Ивановне померещилось, что она влюблена.

Но зато ведь и лучше ничего не было, чем с нею же год 1929–й, совершенно новая жизнь.

И еще — 10 июня старого стиля 1912–го, на следующий день после объяснения с Милочкой: «Впервые со всей ясностью ощутил я, что произошло, и поверил, что можно радоваться. Эти дни сорок лет назад во многом определили мою жизнь. Началась полоса радостей, а больше мучений — такой силы, что заслонили от меня весь остальной мир. История с неудавшимся поцелуем тоже определила многое. Я был немыслимо почтителен к Милочке. Я не смел «назначать ей свидание», самая мысль об этом приводила меня в ужас. Поэтому я бегал по улицам, искал встречи. Я не смел сказать ей ласкового слова. Но любил ее все время. Всегда. Изо всех сил».

Удивительно, как эти глубоко интимные сюжеты оборачиваются внезапным подтекстом условных как будто аллегорий. Вдруг припоминается, что «Тень» начата в 1938–м и написана про предательство и про измену. Вдруг догадываешься, отчего в «Обыкновенном чуде» принцессу целовать запрещено: оттого, что когда?то давным — давно одна дама ненадолго взяла в любовники одного тринадцатилетнего мальчика; а потом этот мальчик смертельно влюбился в одну девочку, но поцеловал ее за три года только однажды; а потом эта девочка предпочла ему какого?то юнкера; впрочем, сделалась, говорят, впоследствии видным в СССР селекционером.

Источник:

litlife.club

Евгений Шварц Позвонки минувших дней скачать книгу fb2 txt бесплатно, читать текст онлайн, отзывы

Позвонки минувших дней

В дневниках одного из лучших советских драматургов Евгения Львовича Шварца (1896–1958) без прикрас рассказано о его собственной жизни и о десятках близко знакомых ему людей — С. Маршаке, К. Чуковском, Д. Хармсе, Н. Олейникове, М. Зощенко, Л. Пантелееве, Б. Житкове, К. Федине, В. Шкловском, М. Слонимском и др.

Читатель встретит на страницах умного, тонкого, открытого, доброжелательного, ироничного собеседника, иногда — беспощадного критика и всегда — тонкого стилиста.

Здравствуй, дорогой незнакомец. Книга "Позвонки минувших дней" Шварц Евгений Львович не оставит тебя равнодушным, не вызовет желания заглянуть в эпилог. В главной идее столько чувства и замысел настолько глубокий, что каждый, соприкасающийся с ним становится ребенком этого мира. Темы любви и ненависти, добра и зла, дружбы и вражды, в какое бы время они не затрагивались, всегда остаются актуальными и насущными. Невольно проживаешь книгу – то исчезаешь полностью в ней, то возобновляешься, находя параллели и собственное основание, и неожиданно для себя растешь душой. С невероятной легкостью, самые сложные ситуации, с помощью иронии и юмора, начинают восприниматься как вполнерешаемые и легкопреодолимые. Благодаря динамичному и увлекательному сюжету, книга держит читателя в напряжении от начала до конца. Глубоко цепляет непредвиденная, сложнопрогнозируемая последняя сцена и последующая проблематика, оставляя место для самостоятельного домысливания будущего. Многогранность и уникальность образов, создает внутренний мир, полный множества процессов и граней. Интригует именно та нить сюжета, которую хочется распутать и именно она в конце становится действительностью с неожиданным поворотом событий. Через виденье главного героя окружающий мир в воображении читающего вырисовывается ярко, красочно и невероятно красиво. Произведение, благодаря мастерскому перу автора, наполнено тонкими и живыми психологическими портретами. "Позвонки минувших дней" Шварц Евгений Львович читать бесплатно онлайн можно с восхищением, можно с негодованием, но невозможно с равнодушием.

Добавить отзыв о книге "Позвонки минувших дней"

Источник:

readli.net

Журнальный зал: Вопросы литературы, 2015 №6 - Л

Журнальный зал

толстый журнал как эстетический феномен

  • Новые поступления
  • Журналы
    • ЖУРНАЛЬНЫЙ ЗАЛ
    • Арион
    • Вестник Европы
    • Волга
    • Дружба Народов
    • Звезда
    • Знамя
    • Иностранная литература
    • Нева
    • Новая Юность
    • Новый Журнал
    • Новый Мир
    • Октябрь
    • Урал
    • НОН-ФИКШН
    • Вопросы литературы
    • НЛО
    • Неприкосновенный запас
    • НОВОЕ В ЖЗ
    • Homo Legens
    • Prosodia
    • ©оюз Писателей
    • День и ночь
    • Дети Ра
    • Зеркало
    • Иерусалимский журнал
    • Интерпоэзия
    • Крещатик
    • Новый Берег
    • АРХИВ
    • ВОЛГА-ХХI век
    • Зарубежные записки
    • Континент
    • Критическая Масса
    • Логос
    • Новая Русская Книга
    • Новый ЛИК
    • Отечественные записки
    • Сибирские огни
    • Слово\Word
    • Старое литературное обозрение
    • Студия
    • Уральская новь
  • Проекты
    • Вечера в Клубе ЖЗ
    • Египетские ночи
    • Премия «Поэт»
    • Премия Алданова
    • Премия журнала «Интерпоэзия»
    • Поэтическая премия "Anthologia"
    • Страница Литературной премии И.П.Белкина
    • Страница Литературной премии им. Ю.Казакова
    • Академия русской современной словесности
    • Страница Карабчиевского
    • Страница Татьяны Тихоновой
  • Авторы
  • Выбор читателя
  • О проекте
  • Архив
  • Контакты
Е. Л. Шварц. Позвонки минувших дней

Е. Л. Шварц. Позвонки минувших дней /

Предисл . С. Лурье; сост., примеч. Г. Евграфова. М.: ПРОЗАиК , 2014. 591 с.

Е. Шварц (1896-1958) вел дневники с 1926 года. Покидая Ленинград в декабре 1941-го, он уничтожил их из-за невозможности взять с собой и оставить в осажденном городе. Сохранилась так называемая «Тетрадь № 1» от 1928 года. После нее первые дошедшие до нас дневниковые записи относятся к 1942 году, - Шварц эвакуирован в Киров. В архиве писателя в РГАЛИ - 37 больших конторских книг. Он записывал сначала нерегулярно, с июня 1950-го - по две страницы в день обязательно. Последняя запись сделана за одиннадцать дней до смерти.

Предисловие - «Черновик невозможного романа» - блестяще написано С. Лурье к изданию 2008 года. Он реконструирует замысел и подход Шварца: «Поначалу это было просто упражнение для правой руки - чтобы живей ходила по бумаге. А также - на непрерывность бегущей в мозгу строки. Наконец, для развития силы воли: мало ли что не хочется - пиши <. > И вошло в привычку, и даже стало удовольствием. Но сама собой появилась другая цель. Разогнаться до такой глубины, где ум работает, не слыша своего эха. Чтобы образовалась проза, равняющаяся истине. А верней - чтобы нашлась истина, ради которой и стоит писать прозу. И, главное, ради которой стоило прожить эту жизнь. » ( c . 9-10)

Поначалу драматургу Шварцу было очень непросто: писать прозу, писать о себе, отражать иначе бесследно уходящие дни. Так, рассказывая о детстве, он подчеркивал, насколько сложно передать те ощущения: «Они другого качества. Не то что сильнее, чем у взрослого человека, не то что туманнее, - другие. Того человека, меня, одиннадцатилетнего, на свете нет. Многие мои свойства не просто изменились, а переродились, другие исчезли, умерли, и я теряюсь, пробуя передать точно, что было пережито тем, другим, которым я был в 1908 году» (с. 56).

Шварц поставил себе несколько условий, прежде всего, не зачеркивать и «не врать, не перегруппировывать (ну и слово) события» (с. 401). Рассчитывал ли он на прочтение своих записей? Пишет, что нет, хотя в это трудно поверить: «Моя нездоровая скромность, доходящая до мании ничтожества, и думать об этом не велит. И все же стараюсь я быть понятным, истовым, как верующий, когда молится. Он не смеет верить, что всякая его молитва дойдет, но на молитве он по меньшей мере благопристоен и старается быть правдивым. » (с. 468)

Шварц ставил задачи, анализировал результаты и продолжал работать: «Иногда получается похоже, иногда - совсем не похоже. Все это результат, во-первых, неумения отличать главное от второстепенного, просто неумение, говоря откровенно. Второе - скрытность. Заставляющая меня о некоторых вещах не разговаривать даже с самим собой <. > Еще - ужасающее недоверие к себе. Разъедающее недоверие - я не верю, что умею писать, видеть, понимать. Впрочем, это последнее чувство иногда сменяется столь же твердой уверенностью в обратном » (с. 390).

Тяжелее всего, на мой взгляд, давалась открытость. Соблазн был двоякий: «заслонить от себя пережитое» и «по-новому осветить» (с. 102). К 55 годам стало легче. Откровения о детстве гармонично вошли бы в золотой фонд написанного для юношества.

Когда что-то не удавалось, он не скрывал: «Акимова надо будет переписать: многое, но не все рассказано. Трудно писать людей, которых любишь» (с. 365). Он спокойно наблюдал за собой пишущим и констатировал происходившие перемены: «Все? Как будто. Не могу рассказывать в последнее время, не давая среду. » (с. 371). Подчас честно признавал: «. сегодня я пуст, потому что много писал» (с. 396).

Две главные темы - любовь и творчество. Он стремился к откровенному разговору о любви: «Теперь я понимаю, что сильнее всего в моей жизни была любовь. Влюбленность» (с. 226).

В творчестве он искал нехоженых дорог. Так, говоря о юности - 1921 годе, отмечал, что «чувствовал себя смутно, ни к чему не прижившимся» (с. 173). Он пытался слушать лекции в Доме искусств: «Скоро я убедился, что не слышу ни Чуковского, ни Шкловского, не понимаю, не верю их науке <. > Себе я не верил еще больше» (с. 173, 174).

Формалистам он не доверял. « Серапионовы братья» больше пришлись по вкусу: «Возможно, это было не то, еще не то, но путь к тому, о чем я тосковал. » (с. 174). На первом их вечере на него произвели впечатление М. Слонимский и М. Зощенко. Вс. Иванов понравился меньше. Лунца Шварц оценит позднее. Каверину на тот момент было 19 - в глаза бросалась гимназическая форма. Шварц чувствовал, что они мало походили друг на друга, «но общее ощущение талантливости и новизны объединяло их»: «Среди умерших, но продолжавших считать себя живыми, и пролеткультовскими искусственными цветами они ощущались как люди живые и здоровые» (с. 175).

И все же скоро ощутил, что и с « серапионами » ему не по пути, - по той же причине, что и с формалистами: «Я, начисто лишенный дара к философии, не верующий в силу этого никаким теориям в области искусства, чувствовал себя беспомощным, как только на литературных вечерах, где мне приходилось бывать, начинали пускать в ход весь тогдашний арсенал наукоподобных терминов. Но что я мог противопоставить этому? Нутро, что ли? Непосредственность? Душевную теплоту?» (с. 196)

В 1924 году он встретился с Маршаком («говорившим об искусстве далеко не так отчетливо. » , с. 196), - и эта встреча определила многое: «. слушая его, я понимал и как писать, и что писать» (с. 196). Маршак серьезно работал с ним: «Для того чтобы объяснить мне, почему плохо то или иное место рукописи, Маршак привлекал и Библию, и Шекспира, и народные песни, и Пушкина, и многое другое, столь же величественное или прекрасное» ( c . 197).

Весной 1924-го вокруг Маршака начали собираться детские писатели: «Каждая строчка очередного номера обсуждалась на редакционных заседаниях так, как будто от нее зависело все будущее детской литературы» (с. 198).

Позднее Шварц поймет, что эта встреча была счастьем, в юности же он ушел от Маршака «недоучившись»: «. был слишком для него легок и беспечен» (с. 200).

Качества эти подчеркиваются Шварцем неоднократно: «У меня была счастливая натура - вот и все. Беспечность заменяла храбрость, мечтательность - веру. И я был весел» (с. 145). Этот счастливый дар будет сопровождать его всю жизнь: «Был я полон двумя вечными своими чувствами: недовольством собой и уверенностью, что все будет хорошо. Нет, не хорошо, а великолепно, волшебно. Не в литературном, а в настоящем смысле этого слова, я был уверен, что вот-вот начнутся чудеса, великое счастье. Оба эти чувства - недовольство собой и ожидание чуда - делали меня: первое - легким, уступчивым и покладистым, второе - веселым, радостным и праздничным. Никого я тогда не осуждал - так ужасала меня собственная лень и пустота. И всех любил от избытка счастья» (с. 203).

Эпоха, разумеется, оказывала свое влияние. «Чувство чумы, гибели, ядовитости самого воздуха» (с. 247) сгущалось. Появлялись сомнения: «Или я сумасшедший, а все нормальные, либо я нормален, а все сумасшедшие, и неизвестно, что страшнее» (с. 237). При этом Шварц очень здоров. В подтверждение собственной правоты он мог легко воспринять послание, скажем, Екатерининского дворца: «Странная мысль поражала тебя: людей, властвовавших тут, великанов восемнадцатого века, спокойно веровавших в свое право жить именно так, трудно судить по законам нынешнего века. В самом размахе чувствовалось нечто, переходящее за пределы обывательских суждений. Я вдруг как в подарок получил новое чувство, именно чувство, а не мысль, и обрадовался подарку» (с. 296).

Даже на приеме в Кремлевском дворце в присутствии Сталина Шварц не терялся - все подмечал и привычно иронизировал: «Над моим столом сияли золотом на мраморной доске фамилии георгиевских кавалеров <. > Разговаривать было не с кем. Балетные девицы помалкивали. И я пил коньяк “ОС”. И ел. И молчал. И чувствовал себя неловко, как полотер, которому дали на кухне поесть, но тем не менее следят в оба, как бы он чего-нибудь не унес. » (с. 309)

Шварц не преминет отметить, что, когда на эстраде начался концерт, правительство не повернулось - сидели спинами к выступающим. Через пару страниц незабываемого описания он даст слово тому, кто восхвалит «деликатность Сталина»: «Это замечательно, что он сидел спиной к нам. Я бы ни одной ноты не взял, если бы смотрел он прямо на меня» (с. 311).

Построение фразы - динамичной, четкой, зримой - свидетельствует об усвоении уроков формалистов. Фирменный знак Шварца - неистощимый оптимизм и детское любопытство, подталкивающие идти тогда и туда, где другие бы остереглись и не пошевелились: «Я все пил и не пьянел <. > Жизнь становилась однообразной. И к этому времени строгие правила не то что отменились, а как бы увяли. Я перешел за другой столик, и никто не засвистел мне вслед. Затем добрел почти до границы запретной зоны - сел рядом с Акимовым, достаточно близко для того, чтобы разглядеть Сталина. Он казался старше, чем представлялось. Глядел сумрачно <. > Уж очень Сталин походил на пожилого и старого грузина - и только <. > Насмотревшись, вернулся я на свое место. Пока сидел возле Акимова, чувствовал себя как в мягком вагоне с билетом на жесткий » (с. 310).

Шварц оставил блестящие страницы, посвященные С. Маршаку, К. Чуковскому, Д. Хармсу, М. Зощенко, Л. Пантелееву, Б. Житкову, К. Федину, М. Слонимскому, Ю. Тынянову, В. Шкловскому, Б. Эйхенбауму и др. Он бесконечно тонок в восприятии и стилистике письма, отсюда - незабываемость описаний, характеристик, реакций.

Вопросы, поднятые формалистами, неотступно сопровождали его на протяжении всей жизни: «Происходит обратное - душа оживает от верно найденной формы? Верно это или нет?» (с. 480); «У меня есть отношение к материалу - но вялое, не дающее тока» (с. 548).

Шварц судил себя по гамбургскому счету: «Все перекладываю то, что написал за мою жизнь. Настоящей ответственной книги в прозе так и не сделал. Видимо, театральная привычка производить впечатление испортила» (с. 550).

Данное издание обратило дневники в роман: даты исчезли (время от времени появляются в сносках), записи даны без дневниковых делений, как сплошное повествование. В таком виде это автобиографическое, мемуарное повествование начинает восприниматься как «ответственная книга в прозе».

Источник:

magazines.russ.ru

Шварц Е. Позвонки минувших дней в городе Новокузнецк

В данном каталоге вы всегда сможете найти Шварц Е. Позвонки минувших дней по разумной цене, сравнить цены, а также посмотреть похожие предложения в группе товаров Художественная литература. Ознакомиться с параметрами, ценами и рецензиями товара. Доставка осуществляется в любой город России, например: Новокузнецк, Краснодар, Улан-Удэ.